Следите за нашими новостями!
Твиттер      Google+
Русский филологический портал

Ю. И. Кагарлицкий

ЧЕЛОВЕК И БУДУЩЕЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

(Иностранная литература. - М., 1967. - № 1. - С. 201-211)


 
Каким будет мир? Пойдут ли перемены на пользу или во вред человеку? Каким должен быть человек, чтобы стать вровень с миром, созданным им самим?
Эти и подобные вопросы накапливались прежде веками. Сейчас они нарастают и множатся ежегодно. Размышления о будущем - уже не праздные мечтания, не услада ленивца. Будущее наступает на нас стремительно. Его приходится учитывать, принимаясь за тысячи сегодняшних дел. Вопросы, которые оно задает, так значительны, что, отвечая на них, приходится задумываться и над нашим сегодня, и над нашим вчера.
В этом, думается, одна из причин популярности научной фантастики. Ведь научная фантастика, во всяком случае хорошая научная фантастика, это интеллектуальный роман, переставший быть романом для интеллектуалов - потому хотя бы, что значимость обсуждаемых проблем неимоверно возросла и число людей, ими занятых, необычайно расширилось.
Разумеется, современную западноевропейскую и американскую фантастику трудно счесть однотипной. Мы встречаемся в этой области и с серьезными писателями, и с теми, кто пользуется успехом научной фантастики для того, чтобы перерядить в космические скафандры старых героев бульварной литературы, и с людьми прогрессивно мыслящими, и с явными реакционерами. Но исторический смысл сегодняшнего подъема научной фантастики и усиленного читательского к ней интереса надо объяснять, очевидно, тем, что подавляющее большинство серьезных фантастов выступает против реакции, фанатизма, расовой дискриминации, обесчеловечивания человека.
"Видимо, любить научную фантастику - это значит так или иначе заботиться о будущем человечества, - говорит, отвечая на анкету "Иностранной литературы", американский фантаст Айзек Азимов, - в какой-то степени это значит даже любить всех людей и желать им счастья в те далекие времена, когда сами мы уже давно завершим свой путь". С ним трудно не согласиться, и если слова доктора Азимова нуждаются в каких-то поправках, то самую существенную сделал, пожалуй, его прославленный собрат по перу Рэй Брэдбери. "Лучшую научную фантастику создают в конечном счете те, кто чем-то недоволен в нашем обществе и выражает свое возмущение немедленно и яростно". Да, желать людям счастливого будущего - значит яростно ополчаться против всего, что в сегодняшнем мире стоит на пути этого будущего.
Большая часть современной западноевропейской и американской фантастики посвящена отнюдь не реально предвидимому будущему, а будущему, каким оно не должно быть. Художественный метод, применяемый при этом, принято называть экстраполярным. Та или иная тенденция, замеченная в настоящем, изображается в предельном развитии. Тем самым выявляются ее благодетельные или - что случается чаще - роковые последствия. На экран будущего проецируется настоящее, а заодно и прошлое человечества, ведь прошлое помогает видеть грозящие нам опасности.
У американского фантаста Фредерика Пола есть переведенный на русский язык рассказ "Туннель под миром" - рассказ о рекламном агентстве, которое ради того, чтобы проверять действенность различных видов рекламы, построило в лаборатории точную модель небольшого города, разрушенного взрывом, и населило его точными копиями людей, живших некогда в этом городе. Этим миниатюрным людским подобиям кажется, будто они - по-прежнему люди, а они - всего только объект эксперимента. Они не живые. Они сделаны из материалов, куда более прочных, чем живая человеческая плоть, и все-таки и сами они и все, что их окружает, с человеческой точки зрения иллюзорно.
О чем этот рассказ - о настоящем или о будущем?
Вот что пишет американский профессор Эрих Фромм в статье "Наш образ жизни делает нас несчастными":
"Каждое общество создает тот тип "социального характера", в котором оно нуждается, чтобы нормально функционировать. Оно формирует людей, которые хотят делать то, что им приходится делать. А в какого рода людях нуждается наш всеобъемлющий, бюрократизированный индустриализм?
Он нуждается в людях, которые считают себя свободными и независимыми и в то же время охотно готовы подчиняться, делать то, чего от них ждут, быть хорошо притертыми деталями социальной машины; в людях, которыми можно руководить без вождей, подталкивать на действия без всякой цели, кроме одной: действовать, функционировать, идти вперед.
Современному индустриализму удалось создать такого человека".
Автор "Туннеля под миром" работал некогда в рекламном агентстве. Но слово "реклама" давно уже утратило на Западе свой непосредственный коммерческий смысл. Олдос Хаксли в одной из последних своих книг "Снова в прекрасном новом мире" справедливо писал, что Гитлер пользовался во многом теми же средствами массового воздействия, какими пользуются для рекламы зубной пасты, сигарет или политического кандидата в демократических странах.
В западноевропейской и американской фантастике сейчас появилось огромное количество произведений о так называемом "призрачном существовании": человеку кажется, что он живет полной жизнью, а на самом деле это - чистейшая иллюзия, внушенная ему при помощи таблеток, лучей, специальных уколов... Это высшая степень изоляции людей друг от друга, распада человеческих связей, подчинения человека каким-то силам, лежащим вне его.
О чем же рассказ Фредерика Пола - о настоящем или о будущем?
Во всяком случае, не о будущем. "Туннель под миром" не может быть рассказом о будущем потому, что такое будущее означает по сути дела отсутствие будущего. Это пережившее самое себя настоящее.
Экстраполяция долгое время была основным методом фантастической литературы. Сейчас она вызывает у многих фантастов внутренний протест. Она хороша для критики настоящего и прошлого, но не может быть методом предсказания будущего. Сама логика жизни все убедительней доказывает честному писателю на Западе, что будущее должно быть иным и притом радикально в чем-то непохожим на настоящее.
В фантастику все чаше проникают элементы другого жанра - утопического. Она становится больше, чем прежде, литературой о возможном и желательном будущем человека. Разрушая мнимые идеалы, она начинает пробиваться к действительным. Ведь по смыслу своему это литература о будущем человека...
Современную фантастику на Западе занимают сейчас три главные проблемы, три опасности, стоящие перед человечеством. Первая - опасность атомного уничтожения. Об этом много написано Брэдбери, Азимовым, Шекли. В значительной части эти произведения известны советскому читателю. Вторая опасность таится в так называемом "демографическом взрыве" - быстро возрастающем населении Земли. Интенсивность этого прироста может оказаться такой, что никакое развитие промышленности ее не компенсирует и мир впадет в нищету. Одна из книг, посвященных этой проблеме, тоже недавно стала доступна советскому читателю. Это "Операция "Венера" Ф. Пола и С. М. Корнблата.
Впрочем, если человечество сумеет избежать этих двух опасностей и придет к Утопии - так в современной фантастике все чаще называют "идеальное общество будущего", - оно само в себе, говорят нам, будет таить третью опасность.
Сейчас немало говорят о пессимистических или оптимистических тенденциях в произведениях тех или иных фантастов. Но позиция художника определяется отнюдь не тем, пишет он о страшном или приятном. О страшном можно писать, чтоб предостеречь от этого страшного, а о приятном - чтобы лишить людей ясного взгляда на мир и помочь приходу страшного и бесчеловечного. Действительный критерий лежит в отношении к будущему. От того, каким оно представляется писателю, зависит и решение всех остальных проблем. Ведь вопрос об Утопии - это вопрос об общественном и человеческом идеале художника.
Собственно говоря, в мире коммунистического будущего общественные отношения сведутся, в конечном счете, к человеческим отношениям, и в той мере, в какой современный художник отражает объективное движение истории, он, независимо от того, сознает он это или нет, прослеживает элементы этого будущего. Он так или иначе отмечает их уже в процессе критики современного общества, ибо сегодня мир страдает от обесчеловечивания человека, и положить конец этому процессу - значит ускорить движение к коммунизму. Чем больше фантастика говорит о человеке, тем больше она говорит о будущем.
И все же, как ни парадоксально это звучит, именно в вопросе о человеке будущего фантасты особенно связаны настоящим и прошлым. Человек - производное от своей истории и от конкретных социальных условий, в которых он живет, а он лишь очень приблизительно может представить себе конкретную обстановку будущего.
Может быть, поэтому основная нравственная проблема, которую ставит сейчас западная фантастика, предвещающая приход Утопии, формулируется удивительным на первый взгляд образом: "Хорошо или плохо должен жить человек?"

* * *

В самом деле, что за праздный вопрос - хорошо или плохо должен жить человек? Разумеется, хорошо! Ответ прост и привычен. К сожалению, есть несколько обстоятельств, которые мешают исчерпать проблему этим ответом и покончить с ее обсуждением.
Во-первых, понятие "жить хорошо" достаточно многозначно. "Хорошо живу! - говорил о себе преуспевший охотнорядец. - Дом полная чаша, свечи в церковь таскаю пудовые, девок - полгорода, приказчиков привел к послушанию, жена пикнуть боится. Пей, гуляй! Хорошо живу!" "Нехорошо живет", - говорили о нем...
Во-вторых, человеку непросто бывает устроить свою жизнь по своему разумению. Там, где он хотел бы решать сам, решает за него общество. Оно и подсказывает ему идеал и подпускает или не подпускает его поближе к этому идеалу.
В-третьих - не этого, пожалуй, и придется начать, - самый идеал менялся от века к веку. Менялась даже терминология, употреблявшаяся при обсуждении связанного с ним круга вопросов.
В прошлом веке этот круг вопросов часто обозначали как "познание души человеческой". В позапрошлом - восемнадцатом - как "познание человеческой природы". Терминология, на первый взгляд отвлеченная, да и не очень связанная с нашей проблемой. Но пусть это не вводит нас в заблуждение. Всякий раз, когда задавался этот вопрос - "хорошо или плохо должен жить человек?", - сразу же удивительно прочно смыкались проблемы психологические и общественные. Благополучие и страдание, душевность и черствость всегда были преломлением в душе человеческой богатства и бедности, свободы и несвободы, знания и невежества, движения и застоя, а любая попытка решить этот вопрос всегда имела социальную подоплеку.
Вопрос "хорошо или плохо должен жить человек?" всегда начинался с вопроса о том, каков он, этот человек, и утопал в трясине других вопросов, едва психология становилась политикой.
Когда брат Жан по подсказке друга своего Франсуа Рабле и с помощью просвещенного государя Гаргантюа построил Телемскую обитель, над входом он написал: "Делай что хочешь". Вот как истолковал эту надпись Франсуа Рабле:
"Делай что хочешь, ибо людей свободных, происходящих от добрых родителей, просвещенных, вращающихся в порядочном обществе, сама природа наделяет инстинктом и побудительною силой, которые постоянно наставляют их на добрые дела и отвлекают от порока, и сила эта зовется у них честью. Но когда тех же самых людей давят и гнетут подлое насилие и принуждение, они обращают благородный свой пыл, с которым они добровольно устремлялись к добродетели, на то, чтобы сбросить с себя и свергнуть ярмо рабства, ибо час искони влечет к запретному, и мы жаждем того, в чем нам отказано".
Жизнь истолковала эти слова иначе. Освобождение человека было освобождением не отвлеченного благостного существа с врожденным стремлением к добродетели, а реального буржуазного индивида с его гнусной, мелкой и охватывающей все на свете корыстью, маниакальной любовью к вещи и нелюбовью ко всем, кто не разделяет его идиотических вожделений.
Когда Возрождение сказало этому индивиду "делай что хочешь", он с готовностью откликнулся на его призыв. Он принялся грабить, насильничать, убивать. Он, собственно, неплохо умел это делать и раньше, но теперь делал это с сознанием исполняемого долга. Классицизм потребовал, чтобы на него наложили узду и долг отделили от похоти. Знаменем века стала регламентация, переданная государству. Раньше позволялось все. Теперь все запрещалось. Не очень удачливое в хозяйственных своих результатах государство Ришелье, Мазарини, Людовика XIV (Короля Солнце, или Людовика Ясно Солнышко, как сказали бы мы истинно по-русски) функцию обуздания и пресечения исполняло отлично.
Просвещение попыталось все поставить на место.
Семнадцатый век - век классицизма - деспотизм противопоставил разбою. Восемнадцатый - век Просвещения - противопоставил разбою и деспотизму веления разума. Разум означал новую форму свободы. Регламентация сохранялась, но она была передана самому человеку. Его надо было так воспитать, он сам должен был так себя воспитать, чтобы в ответ на призыв "делай что хочешь" не кинуться отнимать у других и набивать свою ненасытную утробу. "Делай что хочешь" должно было теперь прозвучать для человека, прошедшего утомительно долгую выучку у многих великих людей порядка и долга, как "не делаю чего не хочу". Не подличаю. Не меняю по приказу своих убеждений. Не лжесвидетельствую. Не устраиваю вечный торг с совестью...
Просвещение было очень строго к человеку. Это был гуманизм, отметивший уже столетнюю годовщину со дня своего рождения и не пренебрегший полученным опытом. Это был гуманизм, отказавшийся от многих иллюзий и вместе с ними от многих оттенков, звуков и красок, дабы сохранить главное - надежду и веру.
Этому человеческому идеалу соответствовал общественный идеал. Просветители видели, насколько связаны мораль и условия жизни, и выразили это в замечательно реалистичном афоризме: "богатство и бедность одинаково порождают пороки". Наилучшим они считали "среднее состояние" - тот уровень и условия жизни, когда человек не кичится и не стыдится, не голодает и не роскошествует, а о деньгах попросту не думает, ни где их раздобыть, ни как их приумножить. Тогда, считали они, человеку проще цивилизоваться, сделать себя человеком.
К сожалению, такое "среднее состояние" (а о нем мечтал еще Плавт; для этого, считал он, нужно только, чтобы богатые женились на бедных) не было достижимо в прошлом, и его никогда не будет в будущем.
В прошлом мы сталкивались с контрастами нищеты и богатства. Перед значительной частью человечества эти проблемы стоят и сейчас - в одних странах острее, в других менее остро. Наука добилась многого. Но разве не кажется именно сегодня особым позором нищета в богатой стране и самоупоенное богатство в стране, население которой находится на грани голодной смерти? Да и не заставляет ли о многом задуматься самый факт одновременного существования тех и других стран - существования их в мире двадцатого века, где не наука, во всяком случае, ответственна за голод, эпидемии, нищету.
Подобным образом обстоит дело сейчас.
А в будущем?
Так вот, научные фантасты, о которых пойдет дальше речь, утверждают, что в будущем все будет иначе.

* * *

Неверно, конечно, считать, что фантастика - это про технику. Но куда сейчас денешься от техники!
Техника развивается во всех областях - в фантастической тоже, причем здесь у нее свои законы развития. Придуманное фантастом не требует немедленного исполнения в материале. Оно осуществляется (или не осуществляется, бывает и так) в умственной сфере и в сфере литературной традиции. К тому же в фантастике есть свое незримое патентное бюро. Описанное однажды может быть в дальнейшем упомянуто или усовершенствовано, но не может быть просто повторено. Поэтому научный прогресс в сфере фантастики идет без задержек.
Описанное фантастами прошлого века кажется нам порой чем-то самодельным. В романе Уэллса "Когда спящий проснется" люди проносились под крышей гигантского города будущего, обхватив руками и ногами деревянные крестовины, скользящие по веревке. Хотите знать, откуда взялся такой удивительный вид внутригородского транспорта? От сельского развлечения. Описывая в "Человеке-невидимке" деревенский праздник, Уэллс рассказывает, что "большим успехом у молодежи пользовался наклонно натянутый канат, по которому, держась за блок, можно было стремглав слететь вниз, на мешок с сеном, лежавший у другого конца веревки". И хотя в том же романе "Когда спящий проснется" Уэллс показал еще и "самодвижущиеся платформы" - движущиеся улицы, сделавшие ненужными все другие виды наземного транспорта, - чего стоят эти платформы рядом с висящими в воздухе перронами, доставляющими потом пассажиров ракет в город ("Возвращение со звезд" С. Лема), или "джамперами" Уильяма Тенна - цилиндрами, которые по приказу возникают вокруг человека и мгновенно переносят его любое место (повесть "Уинтроп был упрямцем"). В этой повести есть и самодвижущиеся тротуары (а заодно и лестницы), которые совсем как живые. Они подчиняются заданном; тобою ритму движения и хочешь - еле плетутся, хочешь - бегут, устал - выгибаются стульями. В доме мебель возникает и исчезает по приказанию, а потолок работает за секретаря. Помните, у Рабле есть остров, "на котором дороги ходят". Теперь об этом пишут всерьез.
Подобной технике человек в помощь не нужен, она все делает много лучше. И соображает, разумеется, лучше. В недавно переведенном на русский язык рассказе Азимова "Робот ЭЛ-76 попадает не туда" робота должны были отправить на Луну, а он случайно остался на земле. Он долго бродил по земле в поисках установки, на которой должен был работать, не нашел ее и, будучи роботом чрезвычайно добросовестным, соорудил ее сам. Но подобные установки, сделанные под руководством людей, работали при напряжении в миллион вольт, а у робота она заработала от двух крошечных батареек.
Впрочем, мы сейчас говорим уже не о технике в понимании прошлых веков. Когда-то техника была для человека средством приспособиться к естественной среде существования - к природе. Теперь она сама сделалась второй средой существования человека, средой искусственной. С какого-то момента, рассуждая о технике, мы начинаем оперировать категориями физической географии.
Эта среда существования, на первый, во всяком случае, взгляд, куда более милостива к человеку, чем среда естественная. "Цивилизацию потому и пришлось придумать, что природа безжалостна, страшна и жестока сверх всякого вероятия", - заметил однажды крупнейший современный английский фантаст Джон Уиндем. И цивилизация истово принялась исполнять то, к чему была предназначена. Разве приходится ждать от естественной среды существования, что она будет стлаться тебе под ногами, пушиться коврами и в нужный момент выгибаться креслами и кроватями? Разве кормила когда-нибудь естественная среда существования таких лентяев, каких обещает накормить искусственная?
У греков это называлось "золотой век". У англичан - "страна Кокейн". В России это определялось описательно - "молочные реки, кисельные берега". "Золотой век" уже Гесиоду казался далеким прошлым. Теперь он, странным образом, миновав настоящее, переместился в будущее. Но столько сказочных обещаний уже выполнено, что мы верим в его приход. Вы мечтали о коврах-самолетах? Вы получили их в 1903 году. Вы мечтали об огненных конях? Вы получили их еще раньше. Правда, необъезженных, диких, прожорливых. Что же, вот вам еще век-полтора, чтобы объездить их, приручить, укротить и чтоб они успели дать более покладистое потомство. Вы мечтали об услужливых рабах, а они совсем вас покинули? Не беда, они уходили не совсем, а только на перерыв. Скоро они вернутся, назвавшись роботами. И они окажутся куда искуснее старых рабов. Они вам выловят бифштексы из воздуха, напоят вином, зачерпнутым со стены, и укроют одеялом, свалившимся с потолка. Молочные реки, кисельные берега.
Теперь это называется "автоматически действующая цивилизация". В ней роботы контролируют роботов, и человеку остается только пользоваться ее благами. Весь процесс производства настолько замкнут в себе, что люди перестают интересоваться, откуда что берется. Да и сам фантаст не очень этим интересуется. Для Жюля Верна соблюдать условия реализма значило описывать все подробнейшим образом. Для иного современного фантаста соблюдать эти условия значит описывать только конечный результат. Совсем как в сказке, где никого не занимает технология изготовления ковров-самолетов и летающих ступ с помелом. Технология известно какая - волшебная.
Но, приблизившись к молочным рекам в кисельных берегах, люди начинают задумываться о том, как бы не утонуть в этих реках. Возникает новая проблема - опасности благоденствия. Откуда она?
Многим эта проблема кажется попросту высосанной из пальца. Правда, философы и фантасты, с совсем небольшими перерывами, обсуждают ее добрых полтораста лет, а в какой-то форме она ставилась уже у Аристофана. Это, пожалуй, о чем-то говорит. Ни один специалист по дактилоскопии не согласится с тем, что на свете есть столько пальцев, из которых можно высосать одно и то же. Но все равно споры подобного рода разгораются за последнее время на каждом шагу. Один из них начался 26 октября 1965 года на страницах "Литературной газеты" диалогом Станислава Лема и Кирилла Андреева и закончился 3 марта 1966 года статьей Н. Молчанова "Загадки будущего". Это спор очень симптоматичный и интересный.
В своей статье "Безопасна ли техника без опасности" Станислав Лем писал, что объективная тенденция развития в масштабах планеты состоит в создании техники, делающей все за людей. Если человек не сумеет создать такую технику, он выкажет свою слабость перед природой. Если он создаст такую технику - а он ее создаст, это только вопрос времени, - то она, лишив его возможности совершать героические поступки и приняв на себя творческую деятельность, погубит его как человека, заставит его выродиться.
Кирилл Андреев в своем очень умном ответе Лему показал, что существуют разные возможности развития человечества, имеющие явный социальный аспект. Есть пути тупиковые, один из которых отмечен Лемом. Есть пути, открывающие для человечества бесконечную перспективу развития в пределах благоденствующего общества.
Н. Молчанов не ищет ответа на то, как преодолеть опасности благоденствия. Он утешает нас тем, что благоденствия просто никогда не будет, ибо "развитие техники в конечном итоге не столько облегчает жизнь, сколько меняет и усложняет функции человека".
К счастью, это неверно.
В недавно опубликованной книге "Эра роботов или эра человека?" Г. Н. Волков убедительно показал, что пути человека и машины с течением времени все больше расходятся. Человек "мешает" машине. Он не поспевает за ней. Поэтому машине для собственного развития необходимо "освободиться" от человека, а заодно освободить его от прислужничества себе в любой форме, простой или сложной. Правда, на этапе неполной автоматизации человек не столько освобождается от машины, сколько меняет свою роль при ней. Но на этапе полной автоматизации приходит освобождение для обеих сторон. Машина вольна все более засыпать человека благами цивилизации. Человек волен делать с ними что хочет.
Тогда-то и вырисуются, как утверждают фантасты, опасности всеобщего благоденствия.
Аристофану казалось когда-то, что всеобщее благоденствие приведет ко всеобщему нежеланию что-либо делать. В споре Хремила с Бедностью (комедия "Плутос") энергичный афинянин выходит победителем, доставая палку и угрожая проломить Бедности башку. Что касается аргументов менее увесистых, но более веских, то их все-таки приводит Бедность. Если б миром правило Богатство, а не Бедность, говорит она,
 
То на свете никто ни за что бы не стал ремесло изучать иль науку.
А коль скоро исчезнет у вас ремесло и наука, то кто же захочет
Иль железо ковать, или строить суда, или шить, или делать колеса,
Иль тачать сапоги, иль лепить кирпичи, или мыть, иль выделывать кожу,
Или, "плугом разрезавши лоно земли, собирать урожаи Деметры"?
 
- Как это кто? - отвечает Хремил. - Рабы!
- Но откуда они возьмутся? - возражает ему Бедность. - Кто захочет заниматься работорговлей?
Вопрос о рабах (роботах) мы с тех пор (теоретически) разрешили. Но возникла другая трудность.
У Аристофана, как и у других ранних утопистов, проблема состояла исключительно в том, чтобы как-то обеспечить нормальное функционирование общества, в котором никто ничего не желает делать. Само по себе безделие казалось желанным состоянием человека.
С тех пор наши представления переменились. Стремление к деятельности мы считаем сейчас одной из черт, органически присущих человеку ("сущностных характеристик человека", как сказал бы Гегель), а безделие - состоянием противоестественным.
У американского писателя Энди Льюиса есть занятный рассказ "Возвратись ко мне скорее". Автоматизация освободила большинство людей от какого бы то ни было труда, и они начали жестоко страдать от безделия. Чтобы как-то спасти положение, пробовали удовлетворить у них чувство любопытства и тем самым как-то их успокоить. Для этого начали строить заводы со стеклянными стенами. Люди слонялись вокруг них, глазели, потом им надоедало, и они в еще большем озлоблении кидались ломать машины. Тогда-то человек, от имени которого ведется рассказ, создал и осуществил свой великий проект. Всех возвращают на их прежние работы. Люди заняты, и довольны. Но поскольку у роботов все получается гораздо лучше, чем у людей, они потихоньку все потом переделывают. Так и существуют рядом два производства - открытое, экономически бесполезное, и тайное, настоящее. До поры до времени никто не подозревает о действительном положении дел. Всем кажется, что просто снова расширилось число производств, где нужны люди. Но на самом деле число таких работ, в том числе умственных, сокращается изо дня в день и, в конце концов, уже сам автор великого проекта не знает, приносит его работа какую-то реальную пользу или где-то кто-то (вернее, что-то) его дублирует...
Время от времени фантасты заговаривают о биологических опасностях, которые влечет за собой "автоматически действующая цивилизация". В "Машине времени" Уэллса беспечные обитатели земной поверхности, элои, слабы и беспомощны как дети. Но в романе Уэллса действие хотя бы происходит через семьсот тысяч лет после нашего времени. В романе Станислава Лема "Возвращение со звезд" (он вышел недавно в "Библиотеке современной фантастики") люди уже через полтораста лет становятся заметно слабее.
С этим спорят. Большинство современных антропологов отвергает мысль, что жизнь в условиях цивилизации как-то изменила видовые признаки человека. Поэтому, считают они, эти признаки не изменятся и в дальнейшем.
Так ли это? Возможно, и не так. Аргументация сторонников этого мнения не всегда кажется убедительной и уж совсем не кажется исчерпывающей. Но если даже они и не правы, если физическая эволюция человека продолжается, она, во всяком случае, не принадлежит к факторам быстродействующим. Цивилизация всегда обгоняла физическую эволюцию и тем более будет ее обгонять теперь, при убыстрившихся темпах развития науки и техники. С опасностями всеобщего благоденствия придется столкнуться человеку теперешнему, и они явятся ему не как угроза физического вырождения, а как угроза вырождения умственного и нравственного. Человек - существо, чья духовная природа требует деятельности. Отсутствие ее подрывает самые основы его психической структуры.
Мир без трудов и опасностей - это мир без нравственных проблем. Человек оказывается нравственно-бездеятельным. Отсутствие проблем становится с этой точки зрения главной проблемой общества.
Так, во всяком случае, думали в прошлом и позапрошлом веках. Оливер Гольдсмит в философской сказке "Азем-человеконенавистник" высказал мнение, что мир без пороков будет миром скучного среднего уровня и жить в нем современному человеку было бы невыносимо тягостно. Век спустя к нему присоединился Бульвер-Литтон в романе "Грядущая раса". Мир, в котором разрешены все житейские проблемы, оказывается миром без моральных проблем. Мир без моральных проблем оказывается миром без личности. (А, следовательно, и без литературы и искусства, поскольку они выражают личность.)
В современной фантастике эта проблема истолковывается порой парадоксальнейшим образом. Нивелирование личности кажется сейчас иным зарубежным фантастам не столько результатом благоденствия, сколько предварительным его условием, ценой, которую пришлось заплатить ради того, чтобы достичь и сохранить благоденствие.
В романе Станислава Лема "Возвращение со звезд" все население мира будущего подвергается "бетризации" - прививкам, навсегда подавляющим агрессивность личности. Человек будущего не способен на убийство. Но он не способен и на героизм.
В уже упомянутой повести Уильяма Тенна "Уинтроп был упрямцем" в обществе двадцать пятого века - обществе, давно расставшемся с понятием частной собственности, устранившем деньги, покончившем с государством как орудием подавления и провозгласившем полнейшую свободу личности, - люди время от времени собираются на так называемых "полях визга" и дают там выход своим звериным инстинктам, гоняясь за электронным кроликом и под конец разрывая его на части.
В рассказе Роберта Шекли "Седьмая жертва" (по этому рассказу много лет спустя был поставлен с участием Мастрояни фильм "Десятая жертва", показанный у нас во время фестиваля итальянских фильмов в 1966 году) правительство ради того, чтобы устранить войну и вместе с тем не подорвать в стране инициативу, без которой, как известно, невозможна деловая активность, позволяет желающим организовать клуб охотников на человека. Члены клуба по очереди выступают в роли убийц и жертв. Жертва имеет право, обнаружив убийцу, убить его в порядке самозащиты.
Иными словами, среди современных зарубежных фантастов распространено мнение, что общественное благополучие невозможно до тех пор, пока не подавлена врожденная агрессивность личности. Неагрессивная личность это, по их убеждению, личность недееспособная, а следовательно (поскольку стремление к деятельности является непременным условием существования личности), - не личность. Поэтому ищутся пути сохранить агрессивную личность, но направить ее агрессивность во внеобщественные каналы. Безумная сцена на стадионе у Тенна и кровавая мерзость, описанная Шекли, - это, как ни странно звучит подобное определение, попытка найти компромиссный путь сравнительно с Лемом.
Стоит только осознать и высказать эти предположения - и мысль фантастов начинает вращаться в замкнутом круге. Человек, освобожденный от дела, - не человек. Человек, занятый делом, - не человек. Один потерял всякие признаки личности. Другой заново превратился в зверя или, ради того чтобы сколько-то времени быть человеком, сколько-то времени должен пребывать в состоянии животного. Животное самоублаженное и животное хищное. Где человек?
Какой же выход из этого порочного круга предлагают писатели-фантасты?

* * *

Последние годы были временем возрождения руссоистских тенденций в литературе. Это не удивительно. Сейчас для этого накопилось много причин.
"Если бросить взгляд на безмерный труд, затраченный людьми, на разработанные ими науки, изобретенные ими искусства, на приведенные в действие силы, засыпанные пропасти, срытые горы, на сделанные судоходными реки, распаханные земли, осушенные болота, воздвигнутые ими грандиозные здания, - нельзя не быть пораженным несоответствием между всеми этими достижениями и действительным счастьем человека", - говорил Руссо в статье "Политическая экономия", опубликованной в "Энциклопедии" Дидро.
Здания, которые видел Руссо, не кажутся сейчас грандиозными, достижения его современников в науках и ремеслах не поражают более нашего воображения. Мы научились многому и не стали от этого счастливее, говорят критически мыслящие писатели на Западе. Такой взгляд на вещи возвращает к Руссо. Сейчас трудно верить в автоматически-благодетельные последствия технического прогресса.
Эту мысль еще больше усугубил крах "кнопочной утопии". Сидеть себе просто и нажимать кнопки оказалось очень непросто - и очень вредно. На туринском заводе "Фиат", например, рабочий, занятый на полуавтоматизированной установке, через месяц начинает страдать от нервного переутомления, а через семь месяцев с ним случается нервный припадок, на три месяца выводящий его из строя. На теперешнем этапе автоматизации человек необходим еще как "элемент совокупного рабочего механизма" и вместе с тем выдерживает свою роль с большим трудом.
К тому же вопрос о превалировании второй среды существования стал сейчас больным вопросом народного хозяйства. Истощаются недра. Отравляется атмосфера и водоемы. Эрозируются почвы. Время от времени возникают разговоры о возможном повышении радиации. Так можно, чего доброго, сделать всю планету непригодной для жизни. Помните у Лема в "Звездных дневниках" межзвездных бродяг выгонтов, которые "просто от жадности растранжирили свою планету, хищнически разрабатывая ее недра и экспортируя различные минералы? Они всю ее так изрыли и перекопали, что остались на краю большой ямы, и в один прекрасный день земля рассыпалась у них под ногами. Некоторые, правда, утверждают, что выгонты, отправившись однажды пьянствовать, просто заблудились и не сумели вернуться домой. Как было в действительности, неизвестно, во всяком случае, этим космическим бродягам никто особенно не радуется, если, кочуя в пространстве, они натыкаются на какую-нибудь планету, вскоре обнаруживается, что там чего-то не хватает: то исчезло немного воздуха, то вдруг высохла какая-нибудь река, то жители недосчитываются острова".
Как нетрудно заметить, фантасты ставят проблемы несколько по-своему. Решают они их порою тоже своеобразно: при помощи руссоистской утопии.
Одна из самых интересных утопий этого рода принадлежит американскому фантасту Ричарду Маккене. Она называется "Охотник, вернись домой". Это повесть о планете, где жизнь представляет собой единое целое. На этой планете "все - часть всего", она по существу единый биологический организм, там нет смерти, а есть переход из одних форм жизни в другие, нет борьбы, а есть взаимопомощь во всем. Но вот являются чужаки. Они хотят уничтожить на планете, куда прилетели, все живое, развести там своих животных и превратить ее в гигантский заповедник для ритуальной охоты. Однако бактерии, выведенные ими для этого, уничтожают их самих. На планете остаются лишь два человека - новые Адам и Ева. Они будут жить по законам любви, а не ритуальной охоты. Они - та часть природы, которая познает самое себя, а не нечто враждебное природе.
Подобный рассказ есть и у Клиффорда Саймака - о мире, где все живые существа сознают, что произошли от одного общего источника жизни, и если охотятся друг на друга, то обычно не ради убийства. Это для них просто игра, испытание силы, ловкости, ума. В конце концов и человеку приходится подчиниться закону этой охоты-игры... ("Мир, которого быть не могло").
Отношение руссоиста-фантаста к природе мало напоминает отношение к ней, скажем, Бернардена де сен Пьера. Современный фантаст помнит, что "природа безжалостна, страшна и жестока сверх всякого вероятия" Природа, готовая принять человека в объятия, это, в его изображении, обычно природа, прошедшая уже через человека, измененная человеком либо изменившая человека. "Планета-организм" Маккена символизирует истинно человеческое, воплотившееся в природе. Но и для этой облагороженной природы схватка с человеком не прошла даром. Она не заразилась от человека ненавистью, но, перестрадав нашествие, сделалась внутренне богаче, многообразнее, шире.
Шекли в романе "Путешествие в послезавтра" [1] делает две существенные поправки к современному руссоизму фантастов.
Во-первых, он устраивает демонстративное издевательство над Руссо. Герой узнает от случайного попутчика, что французский философ сидит сейчас (действие происходит в двадцать первом веке) в американской тюрьме. Оказывается, Руссо захотел проверить на практике свои теории о близости к природе, но, пустившись в дорогу, обнаружил, что на лоне природы можно и обгореть и простудиться, да и вообще не так уж она ласкова и благожелательна к человеку, эта природа. Тогда он убежал в город и обосновался в месте, наиболее отдаленном от природы, - в тюрьме. Там теперь и сидит - и счастлив!
Люди, считает Шекли, захотели сначала поживиться готовеньким. Когда это не вышло, они, вместо того чтобы найти свое место в природе, отгородились от нее железной стеной.
Во-вторых, Шекли устраивает издевательство над дикарской утопией. Дикарства, считает он, хватает в действительном, не утопическом мире. В своем романе он посвящает главу описанию дикарской утопической общины, созданной одним из университетов. Основатели дикарской общины решили бороться с опасностями благоденствия, борясь с благоденствием. Для этой цели утопийцы отказались от употребления железных орудий, поселились в хижинах, изобрели дикарский язык и стараются ничего не знать о внешнем мире. Кроме того, они завели себе электронного Зверя, который время от времени калечит и убивает кого-нибудь из них и с которым умеют справляться только здешние колдуны. Он запрограммирован так, что удирает, когда его стукнут в определенное место горшочком со специально приготовленной смесью трав. В дальнейшем предполагается восстановить грифонов, единорогов, вампиров и как можно шире практиковать колдовство...
И все же эта дурацкая колония возникла не по глупой прихоти. Сама по себе нужда в утопии, пишет Шекли, закономерна. "Вы видели, Джонс, как быстро все разваливается, - говорит герою один из университетских профессоров. - Закон уподобился фарсу, наказание потеряло смысл, добродетель нам нечем наградить; религия что-то там твердит по старинке, пока люди идут по проволоке, протянутой между безумием и безразличием; философы предлагают теории, доступные только другим философам; психологи пытаются объяснить, как вести себя, но исходят при этом из представлений, которые уже пятьдесят лет как мертвы..."
А в университетах в это время "прививают студентам ненависть к самому процессу мышления. Студенты приучаются относиться к культуре с великим подозрением, отметать этику и рассматривать науку исключительно как средство зарабатывать деньги".
Руссоизм Шекли противостоит не цивилизации вообще, а той парадоксальной форме цивилизации, которая научилась обходиться без культуры. Приверженность культуре нисколько не мешает Шекли оставаться руссоистом. Скорее помогает. На первый взгляд это звучит удивительно. В действительности - нисколько.
Здесь приходится снова вернуться к восемнадцатому веку. Шиллер, как и другие руссоисты, считал, что уход от природы - все меньшая способность быть непосредственным, все меньшая возможность чувствовать природу вне себя - был самым тяжелым следствием материального прогресса. Но при этом, по мнению Шиллера, современный человек может вернуться к природе только через культуру, всемерно развивая культуру и приобщаясь к ней.
Такого рода руссоизм давно составляет достояние прогрессивных утопистов. Социалист Уильям Моррис в своих "Вестях ниоткуда" нарисовал людей, живущих на лоне природы. Но Моррис был антииндустриалист. Герберт Уэллс, напротив, всегда приветствовал технический прогресс. Почему же и он в коммунистической утопии "Люди как боги" снова изобразил людей, близких к природе? Да потому, что увлечение наукой не только не мешало, но и помогало Уэллсу представить себе такую утопию. Он раньше других почувствовал тот процесс взаимопроникновения природы и науки, который так поразил всех с возникновением бионики. Он понял заново то, что знал уже восемнадцатый век, - что наука, одна из форм человеческой культуры, снова вернет человека к природе. "Цивилизация есть упрощение", - любил говорить Уэллс. От переходных сложных форм жизни человек возвратится к простым, связанным с природой. В этом ему поможет наука.
Вернее, она снова создаст для этого предпосылки. Сама по себе наука - только часть того, что мы сегодня называем культурой, и притом, возможно, менее важная ее часть.
Герою американского фантаста Эдгара Пенгборна доктору биологии Дэвиду Беннерману посчастливилось встретиться с ангелом (повесть "Ангелово яйцо"). Выяснилось, что ангелы живут на планете, очень похожей на землю, но более старой и успевшей развить у себя более высокую цивилизацию. В свое время они тоже прошли через период, когда успехи техники только ухудшали их положение и увеличивали опасность самоуничтожения. Но потом "от тысячелетия к тысячелетию они стали расти, узнавать себя, научаться собой управлять, извлекать простое из сложного и пользоваться наукой, тогда как прежде наука пользовалась ими". И теперь они живут в мире, где по зеленым долинам гуляют ручные звери, где коты рассказывают замечательные сказки, где все достается каждому...
Волею фантастов мы снова вернулись к сказке. Той самой, где рассказано о молочных реках в кисельных берегах. Молочные реки в кисельных берегах текли ведь по полям и лугам, их никто не одевал в камень и не строил на них городов.
В этой сказке всякий брал что хотел, ел что хотел, поступал как хотел. Одним словом, мы вернулись в страну благоденствия, но обогащенные знанием того, что она создана самим человеком, тем, что дала нам ее культура и что только культура поможет нам ее сохранить.
Впрочем, Шиллеру, хотя он жил более полтораста лет назад, легче, чем нам, было, наверно, употреблять слово "культура" без дальнейших объяснений и оговорок. Мир с тех пор столкнулся и с расплодившимся коллекционером культуры, уловившим коммерческую ее ценность (в прямом и переносном смысле), и со снобом, безразличным к нравственному содержанию и смыслу культуры, и с потребителем ее, который с подкупающей откровенностью говорит о себе "люблю культурно отдохнуть", и с крайним выражением и воплощением всех этих пороков - "интеллигентным" фашистом.
"Я испытываю страх, - писал Макс Фриш в своем дневнике, - перед искусством, которое симулирует величайшие ценности, но терпит самые низкие пороки... Я думаю о Гейдрихе, играющем Моцарта; искусство в этом случае, если можно так выразиться, нечто вроде нравственной шизофрении, - и оно было бы полной противоположностью тому, к чему мы стремимся; и вообще весьма сомнительно, можно ли отделить друг от друга задачи художественные и гуманистические. Признаком человеческого духа, в котором мы нуждаемся, является в первую очередь не талант, как своего рода подарок, но чувство ответственности".
Западные фантасты говорят о выборе между двумя типами отношения к миру - между тем, что принято называть "мораль служения" и "мораль стяжания". И для того, кто избрал путь служения людям, в сложном понятии "культура" на первый план выступают такие стороны, как бескорыстная тяга к знанию, человечность, преданность общему делу. Что ж, можно согласиться - с приходом такой культуры исчезают опасности благоденствия.

* * *

Утопия, чреватая опасностями, о которых мы говорили, это потребительская утопия или, вернее, утопия для потребителя.
Потребитель это не просто тот, кто потребляет. Потребитель это тот, кто осуществляется как личность через потребление.
Чем больше удается ему потребить, тем больше он себя чувствует личностью.
Это как раз и делает проблему опасностей благоденствия такой актуальной.
На первый взгляд, дело обстоит как раз наоборот. "Слишком еще много сегодня на земном шаре голода, нищеты, эксплуатации, чтобы мы могли признать "задачей № 1" борьбу с чрезмерной комфортабельностью жизни, с ее слишком повсеместной и безупречной беззаботностью, которую несет развитие техники", - пишет Станислав Лем в той же статье "Безопасна ли техника без опасности?" Да и вряд ли кто из читателей этой статьи согласится признать, что ему грозят опасности благоденствия.
Станислав Лем объясняет свой интерес к проблеме опасностей благоденствия единственно тем, что он пишет о будущем. Для писателя-фантаста, говорит он, "эта проблема в известном смысле начинает превращаться в одну из самых трудных и наиболее существенных, ведь он вместе со своими героями живет уже именно в завтрашнем дне земной цивилизации". Проблема в самом деле, вероятно, очень трудна, если даже крупнейшему современному фантасту разрешение ее видится в борьбе с чрезмерной комфортабельностью жизни. Но главное не в этом. Проблема опасностей благоденствия привлекла и привлекает фантастов не только и не столько потому, что они занимаются будущим, сколько потому, что они экстраполируют в будущее тенденции настоящего. Иногда даже не очень богатого, с точки зрения последующих десятилетий, настоящего.
Социология знает понятие аспирации. В определенных условиях, когда самые непосредственные человеческие нужды удовлетворены, представление о богатстве и бедности становится относительным. Человек чувствует себя богатым или бедным смотря по тому, насколько его уровень жизни приближается к его представлению о богатстве (или отдаляется от него). Это и называется аспирациями. Европеец прошлого века не чувствовал себя обделенным, если у него не было электрического холодильника, - он не знал, что таковой ему нужен...
Поэтому проблема опасностей благоденствия по-своему стоит на каждом этапе истории.
Они отчетливей всего видны в обществе с контрастирующими жизненными уровнями для разных социальных классов. Это очень разные вещи - всеобщее благоденствие или благоденствие на фоне нищеты, и уэллсовская "Машина времени" была продиктована именно таким подходом к проблеме. В этом фантастическом романе, действие которого отнесено к 802 701 году, многое воплощало проблемы, волновавшие совестливого буржуа девяностых годов прошлого века.
Вопрос об опасностях благоденствия сводился в прошлом веке к вопросу о буржуазности - о том состоянии, когда материальное благополучие на фоне бедности приводит (иногда в результате инстинктивной нравственной самозащиты) к убиению совести и подмене искусства, развивающего душу (а следовательно, опасного для того, кто хочет притушить совесть), искусством, помогающим отгородиться от мира. (Совсем без искусства нельзя. Буржуа должен иметь все, из сферы его потребления ничто не должно быть исключено, в том числе и искусство.)
Другим полюсом, к которому начинала тянуться душа совестливого человека, живущего лучше других, и человека, желающего найти в себе силы вынести свою нищету, был культ страдания, давешняя уверенность в том, что горе, беды, душевная неустроенность только и делают человека человеком. Кому недостало страданий, должен сам позаботиться, чтоб их было вдоволь. Или за него его близкие...
Девятнадцатому веку казалось, что опасности благоденствия кроются в контрасте между роскошью и нищетой. Двадцатый век, заботливо сохранив эти опасности, прибавил к ним новые, все нарастающие - опасности массовидного благоденствия, благоденствия исступленного, подобного кликушеству, ведьмовству и другим коллективным психозам, когда количество участников только увеличивает интенсивность заболевания.
В двадцатом веке вопрос об опасностях благоденствия крепко связан с вопросом о самой массовой породе буржуа - о мещанине, о том "идеальном потребителе" из романа Аркадия и Бориса Стругацких "Понедельник начинается в субботу", который в первый же момент, когда был сотворен, присвоил все материальные ценности, до которых успел дотянуться, а потом попытался завернуть на себя мировое пространство и остановить время.
Человек думает и чувствует. Мещанин потребляет.
Ему кажется, что сейчас - его время. Что ж, в какой-то мере он прав. Современная наука с удивительной быстротой создает объективные предпосылки всеобщего благоденствия, не создавая сама по себе их нравственного эквивалента, а опасности благоденствия, созданные несправедливым обществом,- это опасности приоритета материального над духовным. Но он, бедняга, по тупости и ограниченности своей не знает, что век его недолог. Он существует лишь постольку, поскольку существует общество, ставящее себе ограниченно-материальные цели. Продолжительное же существование подобного общества грозит ему самоуничтожением. Потребителю тоже хочется выжить - но выжить он может, только став человеком.
Мы знаем, что материальный прогресс в конечном счете всегда приводил к радикальным, социальным переменам. Ну, а духовный прогресс, приходится ли на него рассчитывать? В чем может он состоять?
Обратимся опять к мнению Стругацких, высказанному в другом их романе "Хищные вещи века" - романе о стране, "где изобилие было когда-то целью, да так и не стало средством".
Буржуазная система воспитания, пишут они, "ставила и ставит своей целью прежде всего и по преимуществу подготовить для общества квалифицированного, но оболваненного участника производственного процесса. Эту систему не интересуют все остальные потенции человеческого мозга, и поэтому вне производственного процесса человек в массе остается психологически человеком пещерным. Человеком Невоспитанным... Человек Невоспитанный воспринимает мир как некий по сути своей тривиальный, рутинный, традиционно простой процесс, из которого только ценой больших усилий удается выколотить удовольствия, тоже в конце концов достаточно рутинные и традиционные. Но и неиспользованные потенции остаются, по-видимому, скрытой реальностью человеческого мозга. Задача... как раз и состоит в том, чтобы привести в движение эти потенции, научить человека фантазии, привести множественность и разнообразие потенциальных связей человеческой психики в качественное и количественное соответствие с множественностью и разнообразием связей реального мира".
"Богатство и бедность одинаково порождают пороки", - говорили просветители.
Это верно. Бедность порождает пороки. Богатство порождает пороки - богатство на фоне бедности, богатство, достигнутое предательством и разбоем, богатство нравственного тупицы и богатство потенциального мазохиста. Но есть один вид богатства, который не порождает пороков, - богатство духа. И в обществе будущего ему будет соответствовать не "среднее состояние", а общественное изобилие.
Это хорошо понимал Норберт Винер. В интервью, данном незадолго перед смертью (у нас оно опубликовано в журнале "Зарубежная радиоэлектроника" № 17, 1964 г.), он, отвечая на вопрос корреспондента о том, что делать, когда машины отнимут у людей еще больше работы, чем сейчас, сказал:
"...мы больше не можем оценивать человека по работе, которую он делает. Мы должны оценивать его как человека.
В этом вся суть. Вся уйма работы, для которой мы сейчас используем людей, - это работа, которая в действительности лучше делается вычислительными машинами. Иными словами, уже давно человеческая энергия стоит немного, поскольку речь идет о физической энергии. Сегодня человек, пожалуй, не смог бы произвести столько энергии, чтобы купить пищу для собственного пропитания.
Фактическая коммерческая стоимость его услуг при современной культуре недостаточна. Если мы оцениваем людей, мы не можем оценивать их на этой основе. Если мы настаиваем на применении машин повсюду, безотносительно к людям, но не переходим к самым фундаментальным рассмотрениям и не даем людям надлежащего места в мире, мы погибли".
Это знаменательные слова. А между тем подобная мысль была высказана еще в прошлом веке двумя людьми, которые не только предвидели проблему, затронутую Hopбертом Винером, но и знали, в какого рода обществе она найдет свое решение. В "Коммунистическом манифесте" сказано, что коммунизм - это общество, где "свободное развитие каждого является условием свободного развития всех".
Будущее человечества связано сейчас с Человеком. Тем Человеком, который будет жить при коммунизме.
Этому человеку будущего не будет предписываться обязательный курс страданий, тем более что какая-то мера страдания навсегда останется его уделом. Он всегда будет знать потерю близких, неразделенную любовь и вряд ли сразу будет находить свое место в мире. Но, стараясь победить страдание, человек никогда не будет уклоняться от борьбы. Не борьбы-страдания, а радостной и упоенной борьбы за познание мира и раскрытие себя в этом мире. Машина поможет ему обрести свободу, но это будет не свобода ничегонеделанья, а полная свобода выбора. Изобилие и освобождение для человека и общества помогут им осуществлять задачи, свободно выбранные, а не продиктованные необходимостью выжить.
Может быть, только сейчас мы в состоянии в полную меру оценить мысль К. Маркса о том, что при коммунизме исчезнет противоречие между отдыхом и работой и человечество будет жить по законам свободного времени. Оно не будет работать, чтоб заработать себе право на безделье. Напротив, каждое дело, им избранное, будет для него источником наслаждения.
Но откуда возьмутся у него дела в автоматически действующей цивилизации?
Автоматически действующая цивилизация не исчерпает собой всей цивилизации будущего. Автоматически действующая - значит стабильная, а мир будущего - динамический мир. Автоматически действующая цивилизация обеспечит человечеству надежный плацдарм для дальнейшего развития, она освободит ему руки, но он найдет, к чему их приложить.
Человек - удивительно беспокойное существо. Мы еще не создали цивилизации будущего, мы еще основательно заняты повседневными и порою достаточно неприятными делами, а уже беспокоимся о том, что будет, когда мы освободимся от них.
Еще семьдесят лет тому назад К. Э. Циолковский предположил, что со временем человечество "колонизует" все околосолнечное пространство. Тогда эта мысль казалась чистой фантазией. Теперь она подвергается дальнейшей разработке.
Сейчас ученые говорят о возможном создании искусственных сверхновых звезд, искусственных планет, приспособлении к жизни и заселении старых, извлечении из мирового пространства недостающей энергии, многократное продлении срока человеческой жизни, установлении контактов с братьями по разуму.
Это сделают не роботы, а люди. Роботы будут только "давать им консультации" и исполнять их приказания.
В свое время В. Франклин определил человека как животное, делающее орудия. Это определение начинает устаревать. Скоро настоятельно потребуются другие. Вот одно из них, может быть нечетко сформулированное, но в принципе отвечающее новому масштабу человеческих дел. Оно недавно высказано И. Забелиным в статье "Человечество - для чего оно?" (Журнал "Москва", № 8, 1966).
"Человечество - это орган природы, ею же созданный для управления стихийными силами". Не только на Земле - в околосолнечном пространстве. Следует вспомнить, насколько несоизмеримы даже сейчас энергетические ресурсы человечества с энергетическими мощностями, которыми повелевает природа, чтобы понять всю грандиозность этой задачи. И, конечно, осуществление ее не удастся без борьбы - борьбы воли, интеллекта, дерзания и осторожности. И все-таки это будет борьба не за самоутверждение того или иного человека, решившего поставить себя выше других, а борьба за самоутверждение человечества.
Сейчас нам тоже приходится бороться - за то, чтобы пришло общество, в котором будет благоденствие и не будет опасностей благоденствия. Иными словами, за то, чтобы сам процесс продвижения к этому обществу все больше готовил человека к жизни в нем, чтобы от поколения к поколению в людях накапливались ум, бескорыстие, воля, чувство собственного достоинства, любовь к свободе. Это единственный путь. Все остальные пути - тупиковые.
 

Примечания

1. Этот роман задуман, кстати, как новый "Том Джонс" - вот еще одно свидетельство близости современной фантастики к Просвещению.


По желанию клиента напильники полукруглые для всех и каждого.