Следите за нашими новостями!
Твиттер      Google+
Русский филологический портал

А. Я. Гуревич

СРЕДНЕВЕКОВАЯ ЛИТЕРАТУРА И ЕЕ СОВРЕМЕННОЕ ВОСПРИЯТИЕ. О переводе "Песни о нибелунгах"

(Из истории культуры средних веков и Возрождения. - М., 1976. - С. 276-314)


 
За последние годы в нашей стране опубликован целый ряд памятников средневековой литературы, либо вовсе до того неизвестных русскому читателю, либо выходивших очень давно, - они стали редкостью, а подчас и не удовлетворяют требованиям, которые ныне предъявляются к переводу художественного произведения. Многие тексты, не раз уже изданные, впервые стали доступны широкому читателю: "Библиотека всемирной литературы", в которую вошли многие из наиболее известных художественных творений западноевропейского Средневековья, составив несколько объемистых томов, имеет весьма внушительный тираж. Песни вагантов, рыцарский роман, поэзия трубадуров и миннезингеров, ирландские сказания, исландские саги, песни "Старшей Эдды", "Беовульъф", "Песнь о нибелунгах", "Песнь о Роланде", "Песнь о Сиде", Данте, Чосер - таков охват серии. Если прибавить к этому несколько томов из академических "Литературных памятников" и два тома "Памятников средневековой латинской литературы" (IV-IX вв. и X-XII вв.), то можно видеть, что сколь ни велики остающиеся пробелы, панорама средневековой словесности вырисовывается теперь куда более отчетливо, чем всего лишь несколько лет назад. При этом необходимо иметь в виду, что работа в области зарубежной средневековой филологии ведется горсточкой специалистов.
Таким образом, отечественный читатель получил возможность ближе познакомиться с литературой эпохи, остававшейся до самого последнего времени для него "темной". Темной в двух отношениях: во-первых, потому, что было очень мало известно о ее культуре, либо о ней существовали довольно односторонние, а потому превратные представления; во-вторых, потому "темной", что издавна повелось наклеивать ярлык "средневекового" на все отсталое и ретроградное и изображать средние века как "мрачную ночь", эпоху засилья мракобесия, умственной отсталости и т. п. Располагая многочисленными текстами первоклассных художественных творений этого периода, читающая публика сможет убедиться в исключительном разнообразии и богатстве средневековой культуры.
Но неспециалист нуждается здесь в помощи. Художественное творение далекой от нас эпохи вряд ли будет по достоинству оценено и понято правильно без разъяснений, комментариев, без сугубого внимания переводчика и издателя к специфике средневекового сознания, которое нашло свое выражение в памятнике, предлагаемом читателям, воспитанным на совершенно иной литературе. В произведениях средневековой словесности то и дело встречаются указания на образ жизни и обычаи, которые непривычны и потому непонятны сами по себе нынешней аудитории, - все это необходимо учесть и при переводе и при комментировании текста. Короче говоря, текст далекой от нас и во многом чуждой нам культуры нужно сделать доступным нашему восприятию. На страницах перевода средневекового поэтического или прозаического сочинения должна состояться наша "встреча" с человеком, который жил в Европе много веков тому назад. Эта "встреча" должна быть подготовлена. И, естественно, каждый переводчик так или иначе об этом заботится.
Так или иначе. Ибо ознакомление с новыми переводами позволяет констатировать по крайней мере два способа установления, "диалога" с людьми Средневековья. Первый состоит в том, что переводимый текст по возможности "облегчается" от всего непонятного, упрощается и тем самым делается более "похожим" на современное литературное произведение. Совершается эта процедура обычно из наилучших побуждений: для того, чтобы "приблизить древний текст к пониманию современного читателя". Действительно, трудность знакомства исчезает, - но за счет искажения облика далекого незнакомца, "подтягиваемого" до нашего современника. По существу же никакого "диалога" не происходит. Переводчик, идущий этим путем, не принимает во внимание того обстоятельства, что, обращаясь к средневековому тексту, он имеет дело, строго говоря, не с литературой, - во всяком случае не с литературой в современном понимании, - а с несравненно более обширной полифункциональной системой, в которой находили выражение и удовлетворение наряду с чисто эстетическими запросами, также и иные потребности человека, - от религиозных до бытовых (историография, теология, право, магия, наставления в хозяйственной деятельности и многое другое не были выделены из "художественной литературы" так, как это произошло при переходе к Новому времени).
Другой путь сближения с творцом средневекового художественного (как и любого иного) текста - попытка проникнуть в структуру его мысли, не жертвуя ее своеобразием. Переводчик, придерживающийся такого метода, неустанно следит за тем, чтобы в своем естественном стремлении сделать произведение удобочитаемым с точки зрения современных эстетических требований, вместе с тем по потерять из вида особенности словаря и словоупотребления в эпоху возникновения памятника литературы. Подобно тому как человек, отправляющийся в чужую страну, для того чтобы не попасть впросак, должен иметь представление об ее исторических судьбах и быте, о нравах ее населения, так и переводчик и комментатор обязаны ясно представлять себе реалии жизни, которые выразились в древнем или средневековом тексте, и донести их до читателя. Здесь потребны обширные специальные знания и немалые интеллектуальные усилия, но не очевидно ли, что именно таков единственно правильный способ проникновения в другую культуру? Напомню очень верные слова С. С. Аверинцева: общение с древним текстом и с древним его творцом есть "понимание "поверх барьеров" непонимания, предполагающее эти барьеры".
Проблема "общения" с другой культурой столь существенна, что мне хотелось бы обсудить ее более детально. Как это сделать? Можно выбрать примеры переводов разных памятников средневековой письменности и попытаться объяснить причины их удач и промахов. Но использование отрывочных примеров вряд ли убедительно. Наиболее продуктивным мне представляется "монографическое" рассмотрение перевода одного произведения, зато взятого в целом. Для этого я выбрал из всей массы новых переводов средневековых литературных памятников один - "Песнь о нибелунгах". Помимо моего личного интереса к этому произведению, такой выбор мне кажется оправданным по ряду причин. Песнь эта "представительна" для средневековой литературы. В окончательной редакции, которая имеется в нашем распоряжении и которой предшествовала многовековая история сказания о Зигфриде-Сигурде, бургундских королях и гуннском владыке Аттиле-Атли-Этцеле, "Песнь о нибелунгах" была создана в самом начале XIII в., т. е. в период наивысшего подъема средневековой культуры, в период, когда полностью выявились наиболее показательные для нее черты. "Песнь о нибелунгах" - рыцарская эпопея, запечатлевшая, наряду с общей средневековой картиной мира, кардинальные ценности жизпи аристократического общества Германии эпохи Штауфенов. Но поскольку в песни этой завершаются длительное развитие и сложные трансформации германского героического эпоса, то по ней можно проследить и важные черты эпического жанра вообще. Вместе с тем рыцарский эпос к XIII в. уже испытал разного рода воздействия: христианства (что достаточно отчетливо видно при сопоставлении "Песни о нибелунгах" с ее скандинавскими "сестрами" - песнями "Старшей Эдды", в которых фигурируют те же герои) и французской куртуазной поэзии, прошедшей через восприятие немецкого миннезанга. Довольно значительный объем песни позволил ее создателю вместить в нее очень разнообразное содержание; панорама жизни средневекового общества с присущими ему особенностями нашла на ее страницах привольное выражение.
При выборе именно "Песни о нибелунгах" для анализа проблемы "диалога" со средневековым автором и его культурной средой немалое значение имеет также и то обстоятельство, что новый перевод выполнен известным мастером своего дела Ю. Б. Корнеевым [1]. Я сказал "новый перевод", так как в прошлом веке М. И. Кудряшевым уже был создан перевод "Песни о нибелунгах" на русский язык [2]. Это дает возможность их сравнить.
Я заранее уведомляю, что анализ перевода "Песни о нибелунгах" буду производить исключительно с указанной выше точки зрения: в какой мере в переводе удалось воссоздать дух эпохи возникновения литературного произведения и познакомить русского читателя с жизнью людей, для которых эта песнь была не "литературным памятником", а актуальным выражением их идеалов, настроений и вкусов. Не будучи филологом, я воздержусь от суждений о чисто художественных достоинствах перевода [3].
В соответствии с этой задачей я хотел бы рассмотреть ряд понятий, центральных для средневекового миросозерцания и жизни феодального общества, - в той мере, в какой они нашли отражение в немецкой эпопее. Я имею в виду такие понятия, как "честь", "бог", "судьба", "любовь", "богатство", "свобода и несвобода", "верность господину", такие институты, как право, обычай, этикет, ритуал, - существенно проверить, удалось ли переводчику донести их смысл до читателя.

ОБЫЧАЙ, РИТУАЛ, ЭТИКЕТ

Начнем со средневековых обычаев. Феодализм возник в обществе, в котором письменность была слабо распространена и грамотные люди были наперечет. Не документ, а ритуал регулировал отношения между людьми. Обряд, жест, слово, формула, присяга играли огромную роль, - они придавали практическим действиям людей общезначимую и обязательную ценность. Социальный акт неизменно нуждался в зримом, ощутимом оформлении и приобретал реальность постольку, поскольку сопровождался ритуальным словом и поступком. Прием послов, посвящение в рыцари, пожалование феода, обмен подарками, заключение брачного союза, торговая сделка, передача имущества - все это и многое другое регулировалось этикетом. Предметы, которые применялись при выполнении ритуала, равно как и сопровождавшие его слова, жесты, имели определенное символическое значение. По справедливому выражению современного историка, Средневековье - это "мир жестов". С особенной неукоснительностью этикет соблюдался членами господствующего класса. Попятно, что и в рыцарской эпопее знаковая, символическая сторона жизни нашла широкое отражение.
Поэтому и при переводе "Песни о нибелунгах" символике, этикету следовало уделить должное внимание и по возможности точно его передать. К сожалению, далеко не во всех случаях это условие соблюдается.
Вот победитель саксов и датчан Зигфрид отпускает пленников на волю и просит Гунтера не брать с них выкупа, а ограничиться обещанием впредь воздерживаться от нападений. В подлиннике: "пусть в залог этого они [пленные короли] дадут вам руку" (строфа 315). Так и у старого переводчика М. И. Кудряшева. У Ю. Б. Корноева: "заставьте слово дать". Жест игнорируется, и напрасно.
Гунтер обещает Зигфриду выдать за него свою сестру Кримхильду, коль тот поможет ему в сватовстве к Брюнхильде: "Зигфрид, на! вот рука моя", верно переводит М. И. Кудряшев. "И в том тебе клянусь", переводит Ю. Б. Корнеев (строфа 334). Впоследствии Зигфрид напоминает Гунтеру об этом обещании и опять-таки ссылается на тот же жест (строфа 608), но и здесь Ю. Б. Корнеев ограничивается упоминанием слова, которое дал Гунтер, не замечая, что в тексте идет речь о жесте, без которого обещание не имело бы законной силы.
На другой день после первой брачной ночи, которую Гунтеру, потерпевшему поражение в схватке со своей молодой супругой, пришлось провести подвешенным па крюк, супруги являются в собор. Всеобщее ликование, "один виновник торжества скорбел и тосковал" (строфа 643). Но в оригинале прибавлено: "хотя в тот день он носил корону". Этим не стоило бы пренебрегать, хотя бы уже просто потому, что так значится в тексте поэмы. Но тут есть и другая причина: мало того что автор хотел подчеркнуть особую торжественность дня, он исходил из очевидного для своих современников убеждения, что ношение регалий государственной власти неизбежно повышало настроение, "веселило дух" монарха. Вспомним, что при первом появлении Гунтера в Изенштейне, когда Зигфрид, который прикидывается вассалом бургундского короля, ведет под уздцы его лошадь, "Гунтер словно вырос - так был он горд и рад, // Что взоры женские за ним в подобный миг следят" (строфа 396). Хотя он превосходно знает, что Зигфрид - не вассал его, эта видимость производит на него свое психологическое действие. Дело в том, что символический жест, ритуал обладал самостоятельной ценностью! Так и в данном случае: ношение короны должно было радовать Гунтера. Досадный пропуск.
В другом случае в новом переводе появляется клятва, которой на самом деле не давали. Речь идет о важной для понимания всей первой части "Песни о нибелунгах" сцены: ссоры королев. После того как Кримхильда публично бросила упрек Брюнхильде, что девственности ее лишил не муж ее Гунтер, а Зигфрид, и предъявила в доказательство принадлежавшие ей пояс и кольцо, которые у нее забрал Зигфрид в брачную ночь, оскорбленная Брюнхильда обратилась за защитой к мужу. Гунтер хорошо знает, что жена его обманута и что одолел ее не он, а нидерландец, но крайне заинтересован в том, чтобы истина не вышла наружу. Этим определяется его поведение в упомянутой сцене. Является Зигфрид и выражает готовность поклясться в том, что не рассказывал Кримхильде о лишении им Брюнхильды девственности. Гунтер согласен принять клятву, и Зигфрид уже подает ему руку для того, чтобы произнести ее [4], как Гунтер прерывает его со словами: "теперь мне хорошо известна ваша невиновность, вы чисты" (строфа 860). Но воспрепятствовав принесению очистительной клятвы, Гунтер не сумел отвлечь присутствующих от подозрения, что дело нечисто, и изумленные рыцари переглядываются между собой. Таким образом, можно было бы сказать, что дело прекращено лишь по форме, если б не приходилось иметь в виду, что формальный, т. е. ритуальный аспект правового акта составлял неотъемлемую и в высшей степени существенную его сторону.
В старом переводе все это передано точно. Но в перевод Ю. Б. Корнеева вкралась грубая и весьма досадная ошибка: его Зигфрид "поднял руку и смело клятву дал. // Тогда воскликнул Гунтер: "Теперь я увидал, // Что мне не причинили вы никакого зла"" и т. д. Переводчик не обратил внимания на то, что клятву произносили, подав руку тому, кто должен был ее принять, а не воздев десницу к небесам. Однако хуже то, что переводчик, в противоположность Гунтеру, вообще позволил Зигфриду присягнуть! После этого уже непонятно недоумение свидетелей: произнесенная клятва должна была бы его рассеять. К клятвам люди Средневековья относились чрезвычайно серьезно, ибо клятвопреступление считалось тяжким проступком, который мог повлечь за собой самые ужасные последствия (так было и у германцев языческой поры, и после принятия христианства, расценивавшего клятвопреступление как грех).
Неплохо было бы, если б и наш переводчик относился к местам в "Песни о нибелунгах", где речь идет о клятвах, более вдумчиво. После убийства Зигфрида Гернот, брат короля Гунтера, заверяет неутешного Зигмунда в своей невиновности. "Ведает бог на небесах, что я невиновен в смерти Зигфрида" (строфа 1097). Так это понял и старый переводчик. Но Ю. Б, Корнеев дает свою интерпретацию: "Пусть бог меня сразит, // Коль ведал я, что будет ваш смелый сын убит". Может показаться, что разница в выражениях несущественна. Но это не так. Призывать на свою голову кару господню мог только вполне уверенный в собственной невинности человек, но Гернот не таков. Он был осведомлен о плане убийства Зигфрида, выработанном и осуществленном Хагеном (см. строфу 865; здесь в переводе Ю. Б. Корнеева Гернот и его брат Ортвин превращены в прямых соучастников). Таким образом, столь сильное выражение, как приведенное выше, было невозможно в его устах; заявлять же, что он не повинен в смерти Зигфрида, т. е. не принимал непосредственного участия в его убийстве, Гернот мог, не слишком кривя душой.
Хорошо известно, сколь значительную роль играл в феодальном обществе церемониал. Обращение с гостем, прием, ему оказываемый, место, на которое его сажают, имели не меньшую знаковую функцию, чем другие стороны феодального этикета. Маркграф Бехларенский Рюдегер, выполняющий роль свата Этцеля, является в Вормс с предложением гуннского короля выдать за него вдовеющую Кримхильду. Посла принимают с большим почетом. Но все же король Гунтер в этой сцене ведет себя, в интерпретации Ю. Б. Корнеева, несколько странно. Забыв о своем королевском достоинстве, он говорит, что "сгорает желанием" узнать новости в краю гуннов (в оригинале: "не воздержусь от вопроса", строфа 1190); мало этого, он заверяет Рюдегера: "Вас самолично принимать считаю я за честь" (в подлиннике: "вам будет оказана вся подобающая честь", строфа 1192).
Прошло 13 лет, и Кримхильда добилась от Этцеля согласия пригласить ее братьев в гости. Гуннский монарх посылает в Вормс своих шпильманов Вербеля и Свеммеля. Послы прибывают к Гунтеру. Слуги, сам Хаген учтиво встречают их и ведут к королю. И здесь происходит скандальная, на мой взгляд, сцена: "Со спутниками Вербель был к трону подведен. // Через толпу героев с трудом пробрался он..." (строфа 1438).
Представьте себе такую картину: в королевских палатах, где бургундский монарх ожидает послов гуннского владыки, посланцам последнего приходится "с трудом" протискиваться сквозь толпу придворных. Что это - рыночная площадь или тронный зал?! Если послов действительно заставляют тереться и теряться в толпе, то наносят оскорбление государю, их пославшему. Почему бы не сказать, как в подлиннике: "королевский зал был полон"? [5] Но обилие людей в королевском зале не предполагает толчеи и давки, всякий знал свое место.
Степенности недостает в новом переводе и другим знатным особам. Нередко они суетятся, спешат, в них ничего не осталось от феодальной церемонности. Например, епископ Пассау, узнав о приближении Кримхильды со свитой, направляющейся в державу Этцеля, "помчался" ей навстречу (строфа 1296). В оригинале: "поспешил". Мелочь, казалось бы. Но "мчаться" на коне не подобает епископскому сану. Маркграфиня Готелинда, жена Рюдегера, ведет себя столь же несолидно: "Со свитого помчалась она во весь опор" (строфа 1305). Такое немотивированное ускорение движения знатных всадников и всадниц производит наш переводчик и в следующих строфах: они "летят" и "спешат", забыв о приличиях, требуемых церемониалом. Непонятно, кстати, почему Рюдегер был "взволнован глубоко" теплой встречей, оказанной Кримхильде его женою (строфа 1305), - "ему это было по душе", говорится в подлиннике, поскольку тем самым был выполнен его приказ (см. строфы 1300-1301). Нечего и говорить, что подданные Этцеля, выехавшие навстречу его невесте, "мчатся" (строфы 1336 и след.), не заботясь о торжественности, приличествующей встрече коронованных особ.
Подстать поведению персонажей "Песни о нибелунгах" и их речи. Читатель должен быть предуведомлен, что значительная часть резкостей, встречающихся в тексте, принадлежит не автору, а переводчику. Например, после того как Хаген наносит смертельный удар Зигфриду (в описании самой этой сцены употреблены слова "измена", "жестокий Хаген"), появляются термины "предатель", "злодей", "изменник", "вероломный мститель" (строфы 983, 986, 1003). Хаген назван "коварным", когда он старается выведать у Кримхильды уязвимое место на теле Зигфрида (строфа 897). Но этих оценочных определений в песни нет, ибо эпический автор, как правило, воздерживается от прямого приговора. Обвинения Хагена в подлости и измене мы встретим лишь в речах Зигфрида (строфы 989 и 990). Гонец, извещающий Зигмунда о гибели его сына, не говорит, в отличие от нашего переводчика: "Зигфрид... сражен рукой злодея" (строфа 1018), но просто констатирует факт убийства. Нет "злодея" и в размышлениях Кримхильды, обдумывающей месть Хагену (строфа 1392). При столкновении ее с Хагеном при гуннском дворе Кримхильда не называет его "надменным" и обращается к нему: "господин Хаген" (строфа 1787). И даже в жуткой сцене убийства Хагеном сына Этцеля и Кримхильды Ортлиба автор называет Хагена не "жестоким" (строфа 1961), но, как обычно, "доблестным героем" (der belt guot).'Наконец, когда Хаген вступает в бой с Хильдебрандом и поднимает на него меч. который достался ему в лесу, где им был заколот Зигфрид, то слово "предательски" перед "заколот" вставлено опять-таки переводчиком (строфа 2305). При этом Ю. Б. Корнеев, не считающийся с эстетическими принципами автора эпопеи, не учел еще одного обстоятельства: во второй части "Песни о нибелунгах" об умерщвлении Зигфрида вообще не говорится с тем же осуждением, как в первой.
Даже в весьма сомнительных или компрометирующих ситуациях персонажи сохраняют традиционные этикетки, типа "доблестный", "могучий" и т. п. Во время первой брачной ночи Брюнхильда, прогоняя Гунтера, тем не менее не забывает назвать его "благородным рыцарем" (строфа 635). Был ли автором вложен в эти слова иронический смысл, или же мы теперь находим ироническим сочетание повеления "Подите прочь!" с таким вежливым обращением, - трудно сказать. Точно так же, говоря провисевшему всю ночь на крюке супругу: "Не стыдно ль будет вам, // Коль вашим приближенным войти сюда я дам // И все они увидят, что вас связала я?" (строфа 640) - Брюнхильда именует его "господин Гунтер", и несмотря па трагикомичность ситуации, король назван здесь (и в следующей строфе) "могучим" и "благородным рыцарем". Вряд ли тут была сознательная ирония, - скорее всего перед нами хорошо известная этикетностъ средневековой литературы. С именами благородных и знатных господ раз навсегда спаяны устойчивые определения, и жалко, что в приведенных сейчас случаях они пропали при переводе.
Вопреки мнению переводчика, герои рыцарской эпопеи - не грубияны. В частности, им не могло бы прийти в голову резко разговаривать с более высокопоставленными господами. Вот, например, Хаген решительно возражает против вступления Кримхильды в брак с Этцелем, ибо такой альянс ее чрезвычайно усилит и сделает опасной для Вормса, но бургундские короли-братья настаивают на принятии столь лестного предложения. "Трудно меня разубедить", - точно переводит М. И. Кудряшев (строфа 1212); у Ю. Б. Корнеева читаем: "С ума сошли вы, что ли?". Таким тоном разговаривать с господами, да к тому же еще и королями, не мог себе позволить даже столь могущественный вассал, каким был Хаген! В этом же споре Хаген, по Ю. Б. Корнееву, прибегает к выражению: "Утратили вы разум!" (строфа 1203), хотя в подлиннике речь идет о необходимости более здраво обдумать сватовство Этцеля [6].
Нужно признать, что перед переводчиком стояли немалые трудности. "Песнь о нибелунгах", как и многие другие литературные произведения того времени, бедна рифмами, в частности, глагольными. Одни и те же ключевые слова повторяются в поэме постоянно. Расхождения в эстетике слова между Средневековьем и Новым временем, может быть, нигде не ощущаются с подобной же силой, как в употреблении глагола. Нас шокирует, когда в непосредственном соседстве встречаются одинаковые слова, и в особенности те же самые глаголы: "поехал", "сказал", "хотел", "имел" и т. п. Подобная монотонность неэстетична с современной точки зрения, но, судя по всему, в ней не было ничего неблагозвучного для немца XIII в., и автор "Песни о нибелупгах" явно не находил зазорным устойчивое применение однообразных рифм, типа klagen - sagen, leben - geben, bekant - genant, wip - lip, degen - pflegen, man - gewan, min - sin, guot - muot, lant - vant и т. п. Когда мы говорим о "бедности" рифмами, мы, конечно, подходим к ним со своей точки зрения; но такой критерий, очевидно, неприменим в силу его субъективности, - это наш критерий, а не средневековый.
Переводчик, естественно, не может в этом отношении идти на поводу у подлинника, иначе он рискует сделать свой перевод неудобочитаемым. Но не должен ли он сознавать, что монотонная повторяемость рифм, вообще "глагольная бедность", являлись функцией эпического произведения? Для эпического жанра, как я уже напоминал, характерна сдержанность в выражении эмоций, и прежде всего, оценочных суждений. Чувства предполагаются, но далеко не всегда становятся предметом прямого изображения.
Поэтому когда в переводе Ю. Б. Корнеева я встречаю выражение "владетель Тронье вспыхнул" (строфа 1513), то с уверенностью могу предполагать, что в оригинале найду слово "сказал"; когда читаю в переводе: "Шепнул тут государю владетель Тронье..." (строфа 1728) - меня берет сомнение: Хаген не тот человек, чтобы что-либо шептать, а с королями вообще не шушукаются! [7]. И действительно, в средне-верхненемецком тексте стоит опять-таки: "сказал". Чуть выше (строфа 1725) Хаген "гордо воскликнул", но автор эпопеи держится все того же "сказал"... И далее: "С усмешкой молвил Хаген" (строфа 1740), - вновь "сказал"!
Повторяю, в современном переводе монотонное возвращение все тех же слов повергло бы читателя в уныние. Но выбор выражений не может не сообразовываться со смыслом. Так, небезболезненна замена слов "едет" или "скачет" словами "летит", "мчится". И точно так же небезразличным оказывается, "говорит", "молвит" или "шепчет", "бросает" герой свои слова.
Как мы могли убедиться, переводчик довольно последовательно меняет весь строй речи персонажей "Песни о нибелунгах". Он так часто и решительно отходит от смысла и тональности подлинника, что трудно предположить случайность или небрежность. Скорее мы имеем дело здесь с определенным творческим кредо. Ю. Б. Корнеев, очевидно, считает, что именно так и надлежит переводить средневековую поэму, для того чтобы она стала доступной восприятию современного читателя... Но каковы издержки, сопряженные с подобной методой?
Спору нет, непосвященный читатель перевода без сопротивления примет все упомянутые выражения, отходящие от духа и буквы подлинника. Напротив, в случае, если б переводчик держался ближе к источнику, читатель мог бы испытать удивление, которое вызывается разительным несоответствием средневекового и современного восприятия многих явлений. Но весь вопрос в том-то и состоит: должно ли быть устранено это реальное расхождение в мировосприятии, в отношении к слову и жесту, в эстетике? Или же его необходимо сохранить в переводе, вообще при новой интерпретации старинного текста? Оттолкнет читателя бережное сохранение всех этих "странностей" или же, напротив, привлечет к себе его внимание и вызовет дополнительный интерес? Разве не в раскрытии неповторимости, непохожести жизни людей далекой эпохи, не в отличии их культуры от нашей собственной заключается главная привлекательность эпических творений древности и Средневековья?!

ЧЕСТЬ

Поведение рыцаря диктуется прежде всего и главным образом центральной категорией феодальной этики, каковой была "честь". Честь стоит превыше всего - жизни, богатства, человеческих привязанностей. Она - "категорический императив" рыцарского образа жизни. В "Песни о нибелунгах" это понятие постоянно присутствует. Поиятие чести (ere) - одно из самых употребительных в поэме, оно равно охватывает и внутреннее состояние знатного человека, и внешние проявления его благородства, выражаясь в его поведении, речах, в его облике, осанке, одежде, вооружении. На поддержание рыцарской чести ориентирован весь феодальный этикет. Честь одинаково высоко ценится как мужчинами, так и женщинами знатного рода, хотя содержание ее для тех и других, разумеется, не одинаково.
В VI авентюре Кримхильда, прощаясь с Гунтером, который отправляется в свадебную поездку в Исландию, просит сопровождающего его Зигфрида поберечь се брата. В переводе Ю. Б. Корнеева это выражено такими словами: "Зигфрид, вам поручаю я // Того, кто мне дороже, чем жизнь и честь моя" (строфа 374). Вполне можно допустить, что благополучие брата Кримхильда ставила выше своей собственной жизни, по отнюдь не чести! Смотрю в оригинал: приведенное выражение, естественно, там отсутствует.
Тринадцать лет Кримхильда прожила замужем за Этцелем и все вспоминала "великую честь, какая оказывалась ей в стране нибелунгов" (строфа 1392). Жизненное счастье осмысливается в рыцарской эпопее в категориях феодальной этики, и потому мне трудно считать удачным перевод этого места Ю. Б. Корнеевым: "Не раз ей вспоминалась былая жизнь ее // И в крае нибелунгов счастливое житье..." Здесь мы опять сталкиваемся с существенным ослаблением переводчиком специфики средневековой мысли [8].
По приглашению побуждаемого Кримхилъдой Этцеля бургундские короли едут в его державу. Епископ Шпейерский, предчувствуя, что их визит не кончится благополучно, говорит: "Пусть наших родичей господь по даст врагам сгубить" (строфа 1508). Но так в переводе, в подлиннике же иначе: "Да защитит господь их честь". Не жизнь и не счастье, но честь - в центре феодального сознания!
В этом отношении весьма показателен перевод строфы 1794. После сцены между Хагеном и Фолькером, с одной стороны, и Кримхильдой - с другой, когда Хаген открыто признает, что он убийца Зигфрида и не раскаивается в содеянном, королева приказывает сопровождающему ее отряду гуннов расправиться с обидчиком; но гунны дрогнули при виде бургундских богатырей.
 
Один из них промолвил: "Что ж мы молчим, друзья?
Исполнить обещанье отказываюсь я.
Зачем нам после смерти богатство, власть и честь?
Из-за супруги Этцеля мы все поляжем здесь".
(Перевод Ю. Б. Корнеева)
 
Сказал один: "Что так вы глядите на меня?
Исполнить обещанье отказываюсь я:
Кто ни сули подарки, мне гибнуть не расчет.
Да, нас супруга Этцеля к одной лишь гибели ведет".
(Перевод М. И. Кудряшева)
 
Как в подлиннике? Очередной раз приходится констатировать, что перевод М. И. Кудряшева ближе к мысли средневекового автора. Первая строка у Ю. Б. Корнеева вообще лишена смысла, а смысл ее таков: воин боится за свою жизнь, но испытывает стыд перед товарищами, - отсюда его слова: "Что вы на меня уставились?" Однако решающее значение имеет третья строка ("durch niemannes gabe verliesen minen lip" - "из-за чьих-то даров лишиться собственной жизни"), и то, что сказано в переводе Ю. Б. Корнеева, вопиюще неправильно: если богатые дары, коими награждала их Кримхильда, бесполезны после смерти, то совсем иначе обстоит дело с рыцарской честью, которую важно не потерять! В уста средневекового рыцаря вложена абсолютно чуждая его сознанию, невозможная для него мысль [9].
Воплощение рыцарской чести, маркграф Бехларенский Рюдегер оказался вынужденным выбирать между вассальной верностью и узами дружбы. После мучительной внутренней борьбы он решает погибнуть, защищая дело своих господ Этцеля и Кримхильды. Но перед этим он удовлетворяет просьбу Хагена, вассала бургундских королей, против которых он будет сражаться, и отдает ему свой щит. Вручая щит, он говорит:
 
"Его тебе, мой Хаген, я сам вручил давно бы,
Когда б не знал, что это вселит в Кримхильду злобу.
А впрочем, для чего мне теперь ее любовь?
Возьми мой щит - Бог даст, на Рейн ты с ним вернешься вновь".
(строфа 2196)
(Перевод Ю. Б. Корнеева)
 
Поведение Рюдегера при всей его противоречивости можно понять: вручая свой щит Хагену, он уплачивает последний долг дружбе с бургундами; его колебания вызваны тем, что таким образом он оказывает поддержку противнику своих сеньоров, рискуя вызвать недовольство Кримхильды. Величие этого жеста по достоинству оценивается окружающими, глаза которых покраснели при виде передаваемого им щита [10]. Но откуда в этот акт высокой дружбы, попирающей страх смерти, закрадываются слова о "злобе Кримхильды" и о пренебрежении любовью своей госпожи, за которую Рюдегер решился погибнуть, смело идя навстречу своей судьбе?! - Спросите переводчика, в "Песни о нибелунгах" ничего подобного нет, ибо третья строка цитированной строфы, бесчестящая Рюдегера, не принадлежит автору эпопеи. Ее герои благороднее, выше ставят чувство чести, нежели это получилось в трактовке Ю. Б. Корнеева.
В иных случаях даже тогда, когда рыцарь совершает жестокий поступок, у него может быть специфическое основание, которое следовало бы раскрыть при интерпретации текста. Так, например, Хаген, только что умертвивший сына Кримхильды и Этцеля, а затем и его воспитателя, набрасывается на следующую жертву:
 
Играл на скрипке Вербель пред королем своим.
К нему метнулся Хаген, взмахнул мечом стальным
И руку музыканту по локоть отрубил.
"На, получай за то, что ты гонцом к бургундам был!"
(строфа 1963)
 
Какова связь между отрубленной рукой и посольством Вербеля (он в свое время ездил в Вормс с приглашением от гуннского правителя)? В подлиннике есть тонкость: Хаген отрубает ему "правую руку", и дело тут не в том, что он лишает его способности играть на скрипке, а в том, что правою рукою он, по убеждению Хагсна, принес ложную клятву, когда заверял бургундских королей и самого Хагена, будто бы пригласившие их в гости гунны и Кримхильда питают к ним добрые чувства. Хаген, таким образом, как бы карает клятвопреступника [11]. В переводе остался лишь мотив "профессиональной непригодности" скрипача...

БОГ И СУДЬБА

Религиозность автора, отношение его к христианству и к язычеству, дух, которым проникнуто его произведение, - в высшей степени сложные проблемы, которые не удается однозначно разрешить исследователям "Песни о нибелунгах". Одни ученые, исходя из многократных упоминаний в эпопее бога, церковных обрядов, священнослужителей, утверждают, что она ни в чем не противоречит господствующей религии. Другие же, опираясь на анализ этики, жизненных установок и побуждений персонажей, солидаризируются с приговором, вынесенным эпопее Гете: grund-heidnisch. Противоречивость трактовки религиозно-идеологического содержания песии вынуждает быть сугубо осторожным в интерпретации соответствующих мест и высказываний.
Прежде всего приходится учитывать, что иные слова, которые в современном обиходе лишились прямой религиозной "нагрузки", полностью сохраняли ее в средние века. Таково понятие "грех". О грехе действующие лица песни обычно не вспоминают, ибо этика героического эпоса в значительной мере унаследована от языческой эпохи, хотя бургунды и изображены в виде христиан. Но в "Песни о нибелунгах" фигурируют не только христиане-бургунды, но и язычники-гунны. И в уста последних вкладывать слово "грех" особенно неуместно (см. строфу 1146: "попробовать не грех"). Ю. Б. Корнеев может возразить мне, что в данном случае это слово (в устах придворных Этцеля) употреблено не в собственном, "техническом" смысле, - согласен; но в том-то все и дело, что слово в нынешнем, стертом значении перенесено в совершенно иную эпоху и среду! [12]
Другой случай употребления слова "грех" в переводе не более удачен. В разгар боя между гуннами и бургундами Кримхильда не видит своего вассала Рюдегера и выражает разочарование и возмущение его поведением: она еще не знает, что маркграф мужественно пал, до конца исполнив свой долг вассальной верности. Потрясенный его гибелью, Фолькер, союзник Хагена, отвечает Кримхильде: "к несчастью, вы ошиблись, и коль я осмелился бы упрекнуть столь знатную даму во лжи, то сказал бы, что вы дьявольски его оболгали" (строфа 2230). Ю. Б. Корнеев переводит: "Не будь грешно за лгуний считать столь знатных дам..." Но Фолькер думает не о грехе, а об этикете, которого он не может не соблюдать, несмотря на всю трагичность ситуации и горе, им испытываемое. Опять-таки слово "грешно" применено переводчиком в несвойственном той эпохе стертом значении [13].
Не менее бурную реакцию вызывает смерть Рюдегера и у короля Дитриха Бернского. Он восклицает: "Не божья воля это... // Странна та месть, иль дьявол тут восторжествовал?" (строфа 2245 в переводе М. И. Кудряшева). Здесь кроется важный для средневекового сознания смысл. Люди той эпохи постоянно и неизбежно бились над загадкой теодицеи: если все в руке всеблагого господа, откуда в мире зло? Катастрофическое нагромождение злодеяний по мере приближения к финалу эпопеи, естественно, порождает этот вопрос, и ответ Дитриха типичен в этом отношении, - дьявол насмехается над божьей справедливостью. В переводе же Ю. Б. Корнеева откуда-то появляется "грех" ("Пусть грех простит им Бог!").
Тот же Дитрих, узнав об истреблении всей своей дружины, впадает в отчаяние. "Смерть не пощадила их из-за моего невезенья", "моя не-судьба допустила это", - восклицает он (строфы 2320-2321). Понятия min ungelucke, min unsaelde, здесь употребленные, имели совершенно четкое значение, которое они сохраняли с языческих времен и которое получили от германской идеи судьбы. Человек обладает личной "удачей", "везеньем", определяющими его поведение и поступки. В наибольшей мере удачливы, "богаты счастьем" князья, вожди. Дитрих сетует на то, что судьба от него отвернулась, вследствие чего его дружинники, ранее ею "прикрытые", оказались беззащитными перед лицом врага и погибли. И поэтому глубоко неверен перевод Ю. Б. Корнеева: "Наверно, за мои грехи меня карает Бог".
Трактовка переводчиком грехов по существу тоже подчас внушает серьезные сомнения. Об убийстве Зигфрида читаем: "Спокон веков не видел мир предательства такого!" (строфа 915), и еще: "Никто досель не совершал такой измены злой" (строфа 981). Так не мог сказать средневековый автор, ибо он превосходно знал о куда более злостном предательстве - о грехе Иуды! В подлиннике в первом случае читаем: "Такой неверности не должно было бы быть никогда!", а во втором: "Ни один герой с тех пор не совершал подобного злодейства" [14]. "С тех пор", а не "досель"!
Не очень повезло в переводе и черту. Увидев в первый раз богатырскую повадку и вооружение Брюнхильды, сватающийся за нее Гунтер подумал: "Сам черт живым не выйдет из рук такой девицы..." (строфа 442, перевод Ю. Б. Корнеева). Как так? Черта, согласно средневековым верованиям, вроде бы, можно одолеть, т. е. прогнать, посрамить его посягательства, но - умертвить?! Смотрю оригинал: "Сам черт в аду не защитился бы от нее". "Нюанс" существенный, не правда ли? [15] Для Средневековья подобное выражение еще не являлось, как в более позднюю эпоху, литературной гиперболой, образным высказыванием, - черт в то время воспринимался в качестве доподлиннейшей реальности, и столкновения с ним, сколь чудовищными и необычными ни были они, не считались невозможными. Когда Дитрих Бернский, а затем и Хаген во гневе и горе называют Кримхильду "дьяволицей" (valandinne, а не "ведьма", как в переводе Ю. Б. Корнеевьм строф 1748 и 2371), то это не ругательство, не просто бранная кличка (в современном употреблении), но констатация факта: обуянная жаждой мести Кримхильда, убийца собственного брата, одержима дьяволом, сопричастна нечистой силе!
Не всегда к месту поминается и всевышний. Завидев прибывших в Изенштейн чужеземцев, Брюнхильда любопытствует: "кого Господь в их дальний край привел"? (строфа 395). Но в оригинале нет упоминания Господа, и такое упоминание вряд ли подходило бы к сцене в сказочной стране [16]. Для ее изображения у автора эпопеи были в распоряжении свои, особые тональности и выражения.
Идея божьего воздаяния не слишком-то укоренилась в сознании героев (или автора?) эпопеи. Кримхильда, утратив Зигфрида, не возлагает на бога заботы о наказании убийц, - согласно германской этике, мщение было долгом родных и близких убитого. И там, где в переводе стоит: "Но по заслугам им Господь воздаст в свой срок и час" (строфа 1034), нужно читать: "да дарует Господь им такую удачу, какую заслужили они из-за нас". Бог не предполагается здесь в качестве карателя, и все дальнейшее свидетельствует о том, что эту функцию Кримхильда присвоила себе. Точно так же много лет спустя Кримхилъда, уже обдумывая месть убийцам, "обращается к Богу на небесах с жалобными стенаниями из-за смерти могучего Зигфрида", а не, как перевел Ю. Б. Корнеев, "молит... в слезах творца, У Чтоб он воздал за Зигфрида..." (строфа 1730).
Весьма странно в устах средневекового человека звучит заявление: "Другая вера - в супруге не изъян" (строфа 1262). Посланец Этцеля Рюдегер, сватающий за гуннского короля Кримхильду, разумеется, не мог произнести этих слов, появившихся только в новом переводе.
Выше уже упоминалась германская вера в судьбу. С понятием судьбы можно не раз встретиться в "Песни о нибелунгах", это немаловажный элемент и замысла, и композиции. Но переводчик недостаточно восприимчив к этому мотиву. Так, Этцель, которому удалось покинуть зал, где сражались бургунды с гуннами, говорит о всех крушащем Фолькере: "Еще спасибо, что хоть я от рук его ушел" (строфа 2001, перевод Ю. Б. Корнеева). Не говоря уже о том, что словечко "хоть" тут вряд ли к месту, так как заставляет читателя думать, что Этцелю нет дела до собственных воинов и союзников, нужно подчеркнуть отсутствие в данном переводе какого бы то ни было намека на судьбу. Между тем в подлиннике: "ich dankes minern heile", "благодарю свою удачу": Этцель определенно имеет в виду счастье, везенье, присущие монархам. Исчезло понятие "удачи" и из другого высказывания этого государя: Этцель, посылая свата к Кримхильде, молит бога о помощи послу (не "небо", как стоит в переводе, и не ясно, какого бога он имеет в виду: своего языческого или же бога христиан) и одновременно возлагает надежду на свое "счастье": "и да поможет мне моя удача" (gelucke, строфа 1154). Получив от маркграфа Рюдегера обещание выступить в бою на его стороне, Этцель обещает ему, со своей стороны, не оставить без покровительства его ближних в случае его гибели, но прибавляет: "я уверен, что в бою не ждет тебя кончина" (строфа 2165). Не ясно из перевода, на чем основывается такая уверенность. Смотрю в подлинник: "ouch truwe ich miriern heile". Король верит в свою удачу, а она распространяется и на его людей.
Персональная "удача", "везенье" мыслились вполне конкретно и "материально", это некое существо, охраняющее человека и его род. Но в "Песни о нибелунгах" присутствует и идея судьбы в более широком смысле. Под знаком неумолимой судьбы развертывается все движение сюжета второй части эпопеи. При переправе войска через Дунай Хагену было поведано пророчество, что никто из бургундов не возвратится живым из страны Этцеля. Трудно сказать, как мыслил себе это предсказание автор эпопеи: было ли то веление старогерманской судьбы (оно вложено в уста "вещих жен", русалок), либо воля господа (ведь спасение уготовано было одному лишь капеллану, который сопровождал армию и был сброшен в реку испытующим судьбу Хагеном)? Во всяком случае приговор высшей силы уже известен. Но вот прибывшие в гуннскую столицу бургунды на утро собираются в собор, и Хаген призывает всех и каждого покаяться пред богом в грехах и знать, "что к обедне идет в последний раз, // Коль царь небесный защитить не соизволит нас" (строфа 1856, перевод Ю. Б. Корнеева). Последняя оговорка в устах Хагена, не сомневающегося в правильности рокового прорицания, кажется нелогичной. Эта нелогичность вызвана опять-таки неточностью перевода, так как, согласно подлиннику, у Хагена имеется только одно сомнение: погибнут они сегодня или позднее (т. е. последняя ли это обедня в их жизни)? На божью защиту он рассчитывать уже не может, гибель вормссцев предрешена.
Еще одно замечание об отношении к смерти. Между германской героической поэзией и проникнутой церковным духом литературой, помимо всего прочего, имеется и такое различие. Христианство акцентировало тленность всего земного, тленность в буквальном смысле слова: труп гниет в могиле. Этого образа была лишена старогерманская поэзия. Убитый становится добычей не могильных червей, а волков и воронов, хозяйничающих на недавнем поло битвы; уничтожить врага значит дать пищу хищникам, - таков устойчивый поэтический оборот. "Песнь о нибелунгах" уже далеко ушла от героической песни, и тем не менее в ней нет мотива тления, убитый мертв - и только [17]. Поэтому слова перевода о том, что задетые мечом Ортвина Мецкого "тлеют в сырой земле" (строфа 231), кажутся мне привнесением в поэтику эпоса чуждой идеи и фразеологии [18].

ЛЮБОВЬ И БРАК

В куртуазном аристократическом обществе любовь и все с нею связанное не может не привлекать самого пристального интереса. Соответственно и в "Песни о нибелунгах" ей уделено большое внимание. В первой части эпопеи всесторонне обрисованы отношения двух пар - Зигфрида и Кримхильды, Гунтера и Брюнхильды. Эти отношения выражаются термином minne. Конечно, minne - любовь. Но эта любовь специфична, она нуждается в определенных квалификациях. Minne включает в себя служение рыцаря даме, добровольное ей подчинение; рыцарь считает себя ее вассалом, и видит в ней свою госпожу, - идеи и термины феодального обихода проникают и в словарь любви. Культ прекрасной дамы, зародившийся в провансальской лирической поэзии, и перенятый затем немецким миннезангом, способствовал спиритуализации любви в среде господствующего сословия, - она более не трактуется как простая и необязательная функция династического союза знатных домов, заключивших брачную сделку. Но minne включает в себя и чувственную сторону отношений между мужчиной и женщиной. Поэтому различали minne и hohe minne, "высокую любовь".
Hohe minne невозможно приравнять к любви в современном понимании хотя бы уже потому, что это чувство зарождается в герое задолго до того, как он встречается с предметом своей любви. Любовь начинается заочно. Зигфрид услыхал о красоте знатной Кримхильды, которой никогда не видел, и возмечтал о браке с нею. Что он о ней знает? То, что она - королевна и что она прекрасна собою. Этого достаточно, и Зигфрид решает домогаться ее любви и согласия ее "братьев " на брак. Рыцарь несовершенен до тех пор, пока пе испытает любви. Только это чувство и порождаемое им куртуазное поведение могут доставить рыцарю должную рафинированность, и Зигфрид мечтает о любви еще до того, как услыхал о существовании Кримхильды. Следовательпо, hohe minne возникает не как спонтанное чувство, вызванное реальным индивидуальным существом противоположного пола, но зарождается из потребности достигнуть состояния, в наибольшей мере соответствующего требованиям, которые предъявляются к личности представителя благородного сословия.
Возможно ли при переводе полностью учесть эти особенности понимания любви в рыцарском обществе? Наверное, это нелегко. Но во всяком случае Ю. Б. Корнееву стоило бы призадуматься над тем, передает ли содержание hohe minne употребленное им выражение "искренняя страсть" (строфа 131)? М. И. Кудряшев предпочел в этом случае "высокую любовь". Ведь Зигфрид, мечтающий о любви (буквально: "устремивший к ней все свои духовные силы"), все еще не видел Кримхильды.
Сказанное относится и к Гунтеру. Он тоже пожелал посвататься к Бргонхильде, не видя ее и зная о ней только то, что она красива, знатна и обладает необычайной физической силой. В первой же строфе VI авентюры, где впервые упомянута Брюнхильда, переводчик спешит сообщить нам, что "король и впрямь любовь питал к красавице одной" (строфа 325). В оригинале иначе: речь идет именно о намерении Гунтера за нее посвататься и о радостном ожидании им этого события, о его душевном подъеме.
С minne как чувственным влечением в переводе тоже обстоит не все благополучно. Гунтер, потерпев жалкое фиаско в первую брачную ночь, делится наутро своею горестью с Зигфридом: "Я к ней со всей душою, она ж меня, мой друг, // Связала и повесила на крюк в стене, как тюк" (строфа 649). Так перевел Ю. Б. Корнеев. Несколько более расплывчато выразился М. И. Кудряшев: "Я к ней, было, с любовью..." Но в подлиннике сказано "do ich si wande minnen", и означает это в данном тексте не душевное движение, а - to make love! Такое же значение имеет глагол minnen и в строфе 528. Смысл перевода Ю. Б. Корнеева: "Но не исторг у девы жених любви залог", признаюсь, мне не ясен, и я предпочел бы старый перевод: "Но не хотела дева ласкать в пути бойца // И сберегала ласки до самого венца...", если б и в нем, как и в новом переводе, вместо "венца" стояло - "свадебный пир". Дело в том, что церковное венчание в то время не было обязательным обрядом, и заключение брачного соглашения и сопровождавшее его торжество делали брак законным. "Венца" нет и в строфах 52 и 295. Наконец, там, где Ю. Б. Корнеев переводит: "чтоб ты в свой час и срок // Женой невесту Нудунга торжественно нарек", - надлежит читать: - "Так что ты сможешь ласкать ее нежное тело" (строфа 1906). Имеется в виду языческий брак.
Воздерживаясь от более детального разбора материала, я хотел бы лишь подчеркнуть, что понятие minne охватывало чрезвычайно широкий и сложный комплекс чувств и отношений, которые невозможно выразить как-то однозначно. Их диапазон простирается от крайней спиритуализации любви до прямолинейной чувственности [19]. Любовь, как и другие эмоции, в разные эпохи и в различных культурах приобретает специфическую окраску и своеобразные формы. Это, конечно, необходимо в полной мере принимать во внимание при интерпретации литературного произведения, которое отделено от нашего времени почти восемью столетиями и всею наполняющей их историей развития и трансформации человеческого эроса.

"НАРОД"

Повторю еще раз: "Песнь о нибелунгах" - рыцарская эпопея. Герои ее, все без исключения, принадлежат к аристократической верхушке общества - это короли, принцы, знатные люди из их окружения, могучие вассалы и слуги. Зигфрид, который в более ранних сказаниях и песнях был безродным найденышем, воспитанником сказочного кузнеца, перейдя в рыцарскую эпопею, превратился, в соответствии с имманентными для нее требованиями, в нидерландского принца, наследника престола, хотя следы предшествующей его трактовки еще и заметны в "Песни о нибелунгах".
Рыцарская эпопея игнорирует простонародье, оно в принципе но может фигурировать в ней. Когда речь заходит о подданных короля, то имеются в виду его благородные вассалы. Если упомянуты "бедняки", то обычно под ними подразумеваются не обездоленные люди, а недостаточно обеспеченные рыцари. Из неблагородных в песнь могут попасть лишь бюргеры, - поскольку действие песни в значительной части протекает в Вормсе.
Между тем в новом переводе "Песни о нибелунгах" появляется народ. Так, при описании торжеств в связи с посвящением Зигфрида в рыцарское достоинство в песни сказано, что в соборе царила невероятная давка: всем хотелось присутствовать при пышной церемонии. Как это переводит Ю. Б. Корнеев?
 
Пока во славу Божью обедня в храме шла,
Толпа простого люда на площади росла.
Народ валил стеною...
(строфа 33)
 
В оригинале упомянуты liuten, слово, которое весьма рискованно переводить в контексте этого произведения, как "простонародье". Например, при описании сцены роковой охоты, завершившейся убийством Зигфрида, тоже встречается это слово (строфа 961), но ясно, что здесь имеются в виду просто-напросто участники погони за зверем. Передача же в цитированном отрывке liuten как "народ" или "простой народ" привела к нелепице по существу: получается, что в то время как в храме на обедне присутствовала знать, толпа народа росла на площади! Между тем само собой разумелось, что церковную службу должны были посещать все прихожане, как знать, так и простолюдины. М. И. Кудряшев в свое время перевел точно: "В честь Господа обедня в соборе началась, / Неслыханная давка при этом поднялась..." Но Ю. Б. Корнеев, очевидно, склоняется к мысли, что когда собор посещают короли и знать, народ остается на площади. Сцена венчания двух пар, Зигфрида с Кримхильдой и Гунтера с Брюнхильдой, изображена в переводе точно так же, как и только что упомянутая сцена посвящения Зигфрида в рыцари: "Был полон храм, и вкруг него стеной стоял народ" (строфа 644). В оригинале просто: "началась давка" [20].
Может быть, переводчика смутило то, каким образом все вормссцы вмещались в собор? Но, во-первых, кафедральный собор обладал большой вместительностью, а город в средние века не был густо населен. Во-вторых, и главное, даже если бы мы предположили, что с точки зрения здравого смысла это невозможно, то нужно иметь в виду, что автора "Песни о нибелунгах" подобное соображение никак не могло остановить, - вспомним, что из пиршественной залы Этцеля, в которой загорелся смертельный бой между бургундами и гуннами, было выброшено семь тысяч трупов! В эпосе возможны и не такие вещи. Хаген умудрился переправить через Дунай в лодке за одну ночь многотысячное войско! Но в рассматриваемых сейчас цитатах меня занимает иное: неверна мысль, что сословное деление средневекового общества выражалось в том, что господа посещали собор, народ же как бы не имел в него доступа.
В начале V авентюры описан съезд в Вормс на праздник знатных гостей; их внешность, наряды, оружие вызывают всеобщее восхищение даже у тех, кто получил тяжелые ранепия в недавней войне против саксов. Не вызывает сомнения, что имеются в виду рыцари Гунтера. Во всяком случае, если выражение "al die liute ... uber al daz Guntheres lant" (строфа 270) достаточно неопределенно и может быть переведено как "парод" и "все бургунды" (хотя мне это кажется спорным), то появляющиеся в строфе 269 "досужные горожане", озабоченные тем, удастся ли королевский праздник, представляют собой вклад переводчика, а не самого автора "Песни о нибелунгах".
Оставляя вместе с Гунтером и его сподвижниками свою родину, Брюнхильда прощается с ближайшей родней. Переводчик считает, по-видимому, это недостаточным, и он заставляет ее проститься еще "с народом и страной" (строфа 526), хотя в оригинале "народа" вообще нет, а о стране сказано лишь, что она ее покинула.
Не упомянут в оригинале народ и в строфе 715 (в переводе "Народом Зигфрид правил со славой девять лет..."). Нет "простолюдинок" в сцене описания горя, вызванного гибелью Зигфрида (строфа 1037); в оригинале: "der guoten burgaere wip", "жены добрых горожан", а эти последние в предыдущей строфе названы edelen, - все лица, так или иначе соприкасавшиеся со двором и знатью, в изображении автора песни уже благородны. Нет "простого народа" и при встрече Кримхильды с женою маркграфа Рюдегера (строфа 1301), - здесь сказано о людях маркграфа, которые спешили навстречу знатной гостье верхом и пешими.
В сцене раздачи Данквартом даров гостям Брюнхильды упоминаются бедняки. Как полагает переводчик, они получали подарки, и выходит, что бедняки фигурировали среди гостей. На самом деле это, разумеется, не так. "Бедняк, кому богатством казалась раньше марка" (строфа 515), - вовсе не бедняк, так как марка была довольно крупной ценностью в то время. Упоминаемые здесь бедняки - это нищие, которые могли кормиться за счет тех, кто получил богатые подарки [21]. "И тот, кто накануне обноскам был бы рад, // Роскошною одеждой теперь дворец дивил" (строфа 516), - как попали во дворец в качестве гостей на свадьбе королевы нищие в обносках? Их там не было, ибо в тексте песни сказано: "По залу расхаживали в богатых платьях те, кто прежде никогда не носил столь роскошных одеяний". Данкварт раздавал подарки придворным, а не нищим.
Появление в переводе "Песни о нибелунгах" "бедняков" и "простонародья" размывает те незримые, но вполне четкие сословные границы, за которые мысль автора рыцарской эпопеи не выходила.

БОГАТСТВО

Вообще можно заметить, что не все благополучно в переводе с понятиями бедности и богатства. Следовало обратить более пристальное внимание на то в высшей степени важное обстоятельство, что в феодальном обществе эти понятия обладали сильнейшей сословной окраской. Термин riche в ряде случаев означал не "богатого", а "могущественного", либо объединял оба эти значения. Местами это учитывается в переводе, но иногда встречается неточная трактовка указанных терминов, в результате чего происходит искажение смысла текста.
Например, в IV авентюре рассказывается о том, как Зигфрид собрался было покинуть вормсский двор и как бургундские короли старались его удержать. "Dar zuo was er ze riche, daz er iht naeme solt" переведено: "Служил он не за плату - богат он без того" (строфа 259). Это звучит странно, ведь знатный рыцарь вообще служил не за плату, а за ленные пожалования либо за подарки господина. Здесь имеется в виду не плата за службу, подобная мысль в отношении нидерландского принца не могла прийти в голову средневековому поэту, превосходно знавшему отношения в феодальной среде. Называя Зигфрида riche, автор эпопеи имел в виду его сословную принадлежность, знатность и могущество, которые, разумеется, предполагали, в частности, и богатство, но отнюдь не являлись производными от него. Зигфрид был "слишком могуществен, знатен, для того чтобы ему можно было предложить подарки", - вот смысл этой фразы [22], ибо, согласно тогдашним представлениям, получение дара влекло за собой известную зависимость от подарившего, а Зигфрид считался равным по рождению и положению королю Гунтеру и его братьям.
Точно так же обстоит дело и в IX авентюре. Кримхильда принимает Зигфрида, явившегося в Вормс в качестве посланца Гунтера, чтобы известить о помолвке его с Брюнхильдой и о скором прибытии молодых. Она усаживает Зигфрида и благодарит за благую весть. "Мне было бы приятно вознаградить вас золотом за службу вестника, но вы слишком для этого знатны, и я навсегда останусь вам признательной" (строфа 556). Мысль Кримхильды в данном случае опять-таки состоит в том, что столь могущественному и благородному господину, как Зигфрид, нельзя предлагать даров, ибо это могло быть понято как намерение поставить его в зависимость от себя, следовательно, как оскорбление. Но влюбленный Зигфрид отвечает: "Даже если б тридцать стран были моими, и то я охотно принял бы подарок из ваших рук" (строфа 557). Зависимость от любимой его не только не страшит, по приятна. Здесь уместно вспомнить, что, согласно куртуазному кодексу, отношения между влюбленным рыцарем и знатной дамой строились по образцу отношений вассала к сеньору. Как это переведено Ю. Б. Корнеевым? Вместо указания на "знатность" в строфе 556 читаем: "Тому не нужно золота, кто им богат и так". А в строфе 557 "тридцать стран" заменены выражением: "Будь я... богаче в тридцать раз". Идея, лежавшая в основе пожалования даров, утрачена, все сведено к довольно плоской мысли, что Зигфрид богат и без золота Кримхильды!
С путаницей в отношении того, кто кому должен делать подарки, мы встретимся и в других местах перевода. Так, в упомянутой выше сцене торжества по случаю возведения Зигфрида в рыцарское достоинство шпильманы, бродячие певцы, получают, как это было принято при дворах, щедрые дары от хозяина. В переводе же Ю. Б. Корнеева даритель и одариваемые поменялись местами, и "щедрым и тороватым" оказывается "каждый приглашенный" (строфа 41)...
XXV авентюра открывается строфой, в которой читаем: "Гостей богаче вормсцев не видел мир давно". Но в оригинале стоит: "hocbgemuoter recken" (строфа 1506). Hochgemuot вовсе тте означает "богатство". Это одно из ключевых понятий рыцарской эпопеи, относящееся к феодальной этике, к стилю поведения знатного лица. В это понятие входят аристократический образ жизни, внушающий окружающим почтение; умонастроение и нрав, присущие благородному; надменность и высокомерие. То, что в этой же строфе упомянуты оружие и платье вормсских королей, служит не доказательством их богатства, а знаком их высокого социального статуса.
Маркграф Рюдегер, поставленный перед дилеммой: сохранить верность своей госпоже Кримхильде или дружбу с бургундскими королями, - просит Кримхильду и Этцеля освободить его от присяги вассальной верности и предлагает возвратить им пожалованные ему ленные владения ("земли с бургами"). "Пойду я на чужбину в изгнанье на своих двоих", совершенно точно перевел М. И. Кудряшев. Иначе у Ю. Б. Корнеева: "Уж лучше я в изгнание с сумой уйду отсель" (строфа 2157). Для рыцаря символом бедности, отречения от благ, коими он был наделен сеньором, служило то, что он не имеет коня, - нищенством знатный человек в любом случае заниматься бы не стал! [23]
Не менее странно звучат в устах Кримхильды слова о том, что напрасно они с Этцелем "не скупились" на дары Рюдегеру (королева еще не знает, что маркграф погиб, оставшись им верным вассалом): скупость при любых условиях была противопоказана сеньорам. Щедрость считалась неотъемлемым признаком господина и служила одним из главнейших его достоинств. В оригинале читаем: "Помогли нам, король Этцель, раздачи даров?" (строфа 2229).
На пиру, устроенном в Ксантене после возвращения Зигфрида с молодою женой, его мать Зиглинда щедро одаривала присутствующих. "Гостей, на праздник званных, она одела так, / Что в платьях златотканых ходил былой бедняк" (строфа 712). Откуда на королевском празднике взялся бедняк? Не знаю: в оригинале имеется в виду свита, и это было понятно уже М. И. Кудряшеву ("свита их / Ходила в златоцветных одеждах дорогих"). Но Ю. Б. Корнееву не достаточно и "бедняков", и он добавляет опять-таки от себя: "С вельможей знатным в пышности соперничал слуга"..., - вещь в сословном обществе вообще немыслимая!
Повелитель гуннов Этцель посылает свата к Кримхильде. Тот, убеждая ее принять брачное предложение, в частности, подчеркивает могущество Этцеля: "ему со страхом служат многие герои" (строфа 1215). Итак, величие средневекового монарха выражается в первую очередь в его власти над большим числом верных вассалов. В переводе Ю. Б. Корнеева это выглядит несколько иначе: "Богат владыка гуннов, могуч и знаменит". - Специфика феодального господства смазана.
Вот еще аналогичный пример. В XXXVII авентюре гуннский воин говорит Кримхильде о том, что ее сильнейший вассал Рюдегер не выполняет своего долга и не сражается за нее, хотя получил от сеньора немало "людей, земель и бургов" (строфа 2139). В переводе Ю. Б. Корнеева: "Немало он подарков, и замков, и земель / От вашего супруга в награду заслужил..." [24]. Люди, вассалы в обоих этих случаях исчезли! Автора "Песни о нибелун-гах", в отличие от переводчика, занимает не то, что знатные господа богаты, - что разумеется само собою и не представляет для него особого интереса, - но способы употребления ими богатства: оно доставляло им возможность быть щедрыми, привлекать на службу рыцарей, устраивать пиры, вообще вести куртуазный образ жизни. Это - главное.
К сожалению, переводчик далеко не всегда считается с сословным смыслом трактовки богатства в эпопее. Я позволю себе привести еще один пример.
Бургунды прибывают к гуннскому двору. Кримхильда встречает их неласково и, заметив недовольство Хагена, говорит ему: "А с чем таким из Вормса явились вы ко мне, // Чтоб рада вас принять была я у себя в стране?" (строфа 1739). Она явно намекает на отобранный у нее клад нибелунгов (о чем прямо говорит в строфе - 1741). Это ее замечание в высшей степени существенно для понимания смысла конфликта между Кримхильдой и бургундами. Тот, кто владеет кладом, тот могуч, тому принадлежит и власть, ибо клад в эпопее фигурирует в качестве символа господства; в сознании Кримхильды клад и власть слились к тому же с образом Зигфрида. Что же она слышит в ответ?
 
С усмешкой молвил Хаген: "Когда б я знал заране,
Что за гостеприимство вы требуете дани,
Поверьте, согласился б я по миру пойти,
Чтоб только вам, владычица, подарок привезти".
(строфа 1740)
 
Таков перевод Ю. Б. Корнеева. В действительности Хаген говорит Кримхильде нечто иное. Его насмешка выражается не в предположении, что королева требует от прибывших платы за гостеприимство, это было бы плоско и не задело бы ее. Смысл слов Хагена таков: "знай я, что вы, королева, примете подарок от меня, вассала, то, будь я достаточно богат, я бы вам что-нибудь преподнес" (ср. перевод М. И. Кудряшева, понявшего это место правильно). Ирония здесь глубже и злее: ведь в феодальном обществе подарки делают господа вассалам, вообще лица, которые стоят выше на социальной лестнице, тем, кто занимает более скромное положение, но не наоборот, ибо получивший дар считался подвластным подарившему: а королева, якобы, желает подарка от Хагена! Такое предположение оскорбительно. Вот в чем заключается тонкая издевка, вполне понятная средневековой аудитории: своими требованиями Кримхильда нарушает сословный этикет!

* * *

Теперь я хотел бы остановиться на интерпретации переводчиком двух эпизодов "Песни о нибелунгах", которые в высшей степени существенны для понимания ее концепции, - на ссоре Кримхильды с Брюнхильдой и на убийстве Кримхильдой Гунтера, а затем и Хагена.

ИЗ-ЗА ЧЕГО ПОССОРИЛИСЬ КОРОЛЕВЫ?

Ссора, происшедшая между юными королевами, представляет собой один из решающих моментов всего сюжета "Песни о нибелунгах", ее следствием явилось убийство Зигфрида, а от него тянется прямая связь к гибели бургундов. Что же послужило причиной этой поистине роковой ссоры? Как явствует из XIV авентюры, поначалу речь шла о том, кто из королей более удал и силен - Гунтер или Зигфрид, и пока женщины сопоставляли их личные достоинства, спор не перерастал в открытую свару. Взрыв последовал с переходом разговора на сословную почву. Насколько можно судить по переводу, Кримхильда впала в гнев после утверждения Брюнхильды, что Зигфрид - "простой вассал" Гунтера (строфа 821). Кримхильда говорит, что не поверит, будто ее братья и родня осмелились бы выдать ее за "подданного" (строфа 822). Слово за слово, и между королевами происходит обмен резкостями. Когда в тот же день они вновь встречаются у входа в храм, Кримхильда прямо называет Брюнхильду наложггицей Зигфрида и предъявляет доказательства - перстень и пояс. Разрыв становится полным и окончательным.
Все кажется логичным, - кроме одного: почему так разъярилась Кримхильда при словах Брюнхильды, что Зигфрид - вассал Гунтера? Ведь Зигфрид во время поездки вместе с Гунтером к Брюнхильде (авентюры VI и VII) сам предложил королю, что он станет выдавать себя за его человека и делать вид, будто служит ему как своему господину, - этот обман может способствовать, по его мнению, успеху сватовства. Конечно, тут имеется существенная разница: Гунтер и Зигфрид прикидывались один - господином, другой - его вассалом, тогда как Брюнхильда верила, что это так и есть на самом деле [25]. Что касается Кримхильды, то она, по-видимому, вообще не знала об этой выдумке, и высокомерные притязания Брюнхильды не могли ее не задеть. И все же внезапная ярость Кримхильды не представляется мне вполне мотивированной [26], во всяком случае если всецело довериться переводу Ю. Б. Корнеева.
Обратимся к более ранним событиям, которые подготовили конфликт XIV авентюры. Постараемся при этом выяснить, какие социальное термины применялись к Зигфриду. Когда они вместе с Гунтером приплыли в Исландию и он выдал себя за вассала Гунтера, это было им выражено такими словами: "Gunther si min herre, und ich si sin man", "пусть Гунтер будет моим господином, а я - его человеком (вассалом)", говорит Зигфрид (строфа 386). Они уславливаются ввести в заблуждение Брюнхильду, и Зигфрид служит Гунтеру (diente). По прибытии в Изенштейн он ведет под уздцы его коня (строфы 396, 397, 398). Вышедшая к ним Брюнхильда обращается было с приветствием сперва к Зигфриду, но тот отклоняет эту честь и спешит уведомить ее: "мой господин (сеньор) стоит впереди", и указывает на Гунтера ("скромным вассалом" он именует себя лишь в переводе Ю. Б. Корнеева, строфа 420). Брюнхильда принимает эту терминологию: "ist er din herre unt bistu sin man" (строфа 423).
После состязания с Гунтером (т. с. с Зигфридом, который, скрываясь под плащом-невидимкой, совершает вместо Гунтера богатырский подвиг) побежденная Брюнхильда объявляет своей родне и людям, что отныне они - подданные вормсского короля (undertan, строфа 466), и те в знак подданства преклоняют перед ним колени (строфа 467). Меж тем хитроумный Зигфрид, спрятав плащ-невидимку, вновь появляется при дворе и, прикидываясь неосведомленным, спрашивает "своего господина", скоро ли начнутся состязания (строфа 471, но в оригинале нет слов "ваш вассал" и "мой владыка"). Прежде чем дать согласие на отъезд в Бургундию, Брюнхильда собирает для совета своих "родичей и людей (mage unde man, строфы 475, 476), а Зигфрид тем временем спешит в страну нибелунгов, чтобы привести подмогу Гунтеру, и велит ему сказать королеве, что это он, Гунтер, его послал. Вскоре Зигфрид возвращается с отрядом нибелунгов, и на вопрос Брюнхильды Гунтер отвечает: "это мои люди (ez sint mine man, строфа 509), отставшие от меня в пути". Брюнхильда приветствует прибывших, но Зигфрида - "иначе, чем остальных" (строфа 511) [27].
В X авентюре описаны прибытие Гунтера с женою в Вормс и помолвка Зигфрида с Кримхильдой. Все садятся за стол, и тут Брюнхильда заплакала при виде Зигфрида, усевшегося близ Кримхильды. На вопрос Гунтера о причине ее огорчения его жена отвечает: "Могу ль не лить я слез, // Коль тяжкую обиду мой муж сестре нанес, // За своего вассала ее решив отдать? // Как, видя рядом с ней его, от горя не рыдать?" (строфа 620). Не будем вдаваться в гадания, чем на самом деле вызвало горе Брюнхильды: оскорбленной сословной гордынею или же тем, что Зигфрид (которого она знала раньше и любила, согласно преданиям, предшествующим "Песни о нибелунгах") отверг ее любовь? Возмущение Брюнхильды так велико, что она объявляет мужу: "Охотнее всего я бы со стыда убежала отсюда" (строфа 622) [28]. Мне сейчас важен лишь примененный ею к Зигфриду Термин eigenholde. Значение этого термина - не "вассал", а "несвободный", "зависимый", "холоп".
Итак, уже не man, но eigenholde! Гунтеру приходится открыть Брюнхильде, что Зигфрид, как и сам он, - могучий король, владелец многих бургов и обширной страны, а потому вполне достоин быть мужем его сестры (строфа 623). Но что бы ни говорил Гунтер, Брюнхильда продолжала печалиться (строфа 624), - нужно ли другое доказательство того, что истинная причина ее горя была скрыта? Заметим: Брюнхильда уже знает, что Зигфрид на самом доле не вассал и тем более не холоп Гунтера.
Следующая сцена, привлекающая наше внимание, происходит десять лет спустя после описанных событий. Брюнхильда задается вопросом: почему Зигфрид, eigen man ее и Гунтера, так долго не был у них на службе? (строфа 724). Опять-таки, не "вассал" (man), a - "собственный человек", "несвободный слуга"! Она побуждает Гунтера пригласить Зигфрида с Кримхильдой в Вормс, и король в конце концов уступает ее просьбам, но не потому, что Зигфрид якобы должен ему служить, а только вследствие ее настойчивости. Он посылает за ним 30 своих людей (man), знатных вассалов, во главе с графом Гере. Прибывших в Бургундию Зигфрида с Кримхильдой принимают с великими почестями. Во время пира Брюнхильде при взгляде на Зигфрида пришла в голову мысль, что "никогда не было столь же могучего холопа (eigenholde - не "вассала", как в переводе!), и она все еще была к нему благосклонна" (строфа 803).
Что все это нам дает? Зигфрид в свое время выдавал себя за вассала (man) Гунтера, - подобными же вассалами были и все другие знатные лица и рыцари в окружении бургундского короля. Но Брюнхильда упорно именует его "холопом", "несвободным слугой", "зависимым человеком" (eigenholde). И если в первом термине не содержится никакого принижения свободы и благородства лица, являющегося вассалом, то второй термин, равно как и аналогичный ему термин eigen man, имеет сильнейший уничижительный смысл, будучи применен к такому человеку, как Зигфрид! Переводчик не учел этого различия, и везде, где в сцепе ссоры королев он называет Зигфрида "вассалом", "подданным", нужно читать "холоп", "несвободный".
Вполне естественно, Кримхильда была жестоко оскорблена, - ведь, помимо всего прочего, сцена эта, как и следующая за нею сцена у врат храма, происходила публично, при многочисленных свидетелях (дамы поссорились во время рыцарского турнира), и вот, при всем дворе муж Кримхилъды назван "зависимым слугой"! Такое оскорбление, нанесенное на людях, несмываемо [29]. Нужно еще учесть, что в ту эпоху слово сохраняло магическую роль: верили, что оно способно воздействовать на человека, которому адресовано, и подобно тому как похвала может быть благотворной для его существа, хула оказывает на оскорбленного свое зловредное влияние. Внутренняя целостность личности могла пострадать от уничижительной клички. Это делает более понятной бурную реакцию Кримхильды.
В переводе Ю. Б. Корнеева острота ситуации скрыта нечеткостью, я бы позволил себе сказать, неаккуратностью терминологии. Вот Кримхильда, грозясь войти в собор первой, заявляет: "Сегодня ж ты увидишь, что выше родом я..." (строфа 828). Но речь идет уже не о том, кто высокороднее, в подлиннике стоит совсем другое: "daz ich bin abelvri" - "что я свободнорожденная" (или: "благородна и свободна"). Это заявление может показаться странным: кто же не знает, что родная сестра короля - свободная? Но женщина, вступая в брак, приобретала юридический статус мужа, и поскольку Зигфрид был назван "несвободным слугой", то и жену его тем самым признали зависимой. И поэтому совершенно логично Брюнхильда заявляет Кримхильде: "Не хочешь быть рабой, // Так с дамами своими в собор нейди со мной..." (строфа 830, перевод М. И. Кудряшова). Согласитесь, что эти слова имеют иной смысл, нежели тот, который содержится в переводе Ю. Б. Корнеева: "Коль ты убеждена, / Что верностью вассальной пренебрегать вольна..." Вассальная верность - верность свободного человека. Здесь же речь идет о рабыне, холопке, а не о жене вассала, ленника. Вот до чего дошло дело! Немного раньше, если верить Ю. Б. Корнееву, Кримхильда говорит Брюнхильде:
 
"Вот что еще мне странно: коль впрямь он ленник твой
И ты повелеваешь по праву им и мной,
Как он посмел так долго вам дани не платить?.."
(строфа 825)
 
Но и здесь в переводе оказались смазанными решающие смысловые понятия: вместо "ленника" нужно читать "холоп" ("крепостной", din eigen), а вместо "дани" - "чинш" (zins), т. е. платеж, который взимался с зависимого крестьянина. Собственно, последняя строка должна выглядеть следующим образом: "как долго он сидел [на участке земли, в своем владении], не платя оброка". Зигфрид приравнен к простому крестьянину, к оброчному мужику! Точно так же в строфе 838 слова Брюнхильды "Пускай супруга ленника даст госпоже пройти" в оригинале звучат так: "холопке (eigen diu) никогда не пройти перед королевой".
...Я предвижу возражение: "перед нами поэтический текст, а не юридический документ и ваши терминологические тонкости тут ни к чему!" Переводчику оттенки социально-правового словаря "Песни о нибелунгах" действительно показались несущественными, и он ими полностью пренебрег. Весь вопрос, однако, заключается в том, так ли относились к терминологии эпопеи ее автор и современная ему аудитория? Термины eigen man, eigenholde встречаются во всей обширной поэме исключительно в приведенных сейчас местах, ни к кому, кроме Зигфрида, они не прилагаются. Как я уже подчеркивал ранее, люди низкого социального положения в круг обозрения поэта вообще не включались, - тем резче и выразительное на общем благородно-куртуазном фоне эпопеи должны были прозвучать эти клички-пощечины: "холоп", "слуга", "крепостной", "раба". Необходимо, далее, иметь в виду, что в феодальном сознании право занимало огромное место; впрочем, значение юридического аспекта жизни демонстрируется чуть ли не в каждой авентюре "Песни о нибелунгах" [30]. Поэзия и право, столь далекие друг от друга в нашем мышлении, были, напротив, тесно связаны в духовной культуре средних веков, и эту ее "синкретичность" нельзя упускать из вида.
Резюмируя, нужно признать, что переводчик, не потрудившись поинтересоваться, каково действительное содержание употребляемых в песни социальных терминов, в частности применительно к Зигфриду, и толкуя их наобум, крайне приблизительно, тем самым лишил себя возможности понять и подлинный смысл всей сцены, столь важной для основного конфликта эпопеи.

ЖЕЛАЛ ЛИ ХАГЕН СМЕРТИ ГУНТЕРА?

Заключительная сцена "Песни о нибелунгах" - гибель Гунтера и Хагена от руки жаждущей мести Кримхилъды - интерпретирована переводчиком таким образом, Кримхильда требует от Хагена возвратить сокровища, некогда у нее отобранные, тот отказывается, заявляя, что до тех пор, пока жив кто-либо из бургундских королей-братьев, он будет молчать о местоположении клада. Тогда Кримхильда со словами: "От клятвы освобожу я вас" велит обезглавить Гунтера и предъявляет его окровавленную голову Хагену. Тот торжествует: теперь никто не знает, где клад, а он тайны не выдаст. Кримхильда самолично отрубает ему голову, убедившись, что клада ей не добыть.
Обоснованно ли такое толкование? Если исходить из того, что нечто подобное изображено и в скандинавском варианте легенды о гибели Гьюкунгов, то положительный ответ кажется правильным [31]. Правда, при сопоставлении обеих версий, видно, что Гунтер (исл. Гуннар) и Хаген (исл. Хёгни) поменялись ролями: в "Эдде" Гуннар выставляет требование смерти Хёгни как условие выдачи клада, а в немецкой эпопее Хаген заявляет, что не откроет тайны, пока жив Гунтер. Но коллизия та же самая.
И тем не менее я сомневаюсь в убедительности такой интерпретации этого места в "Песни о нибелунгах". Причина моих сомнений состоит прежде всего в том, что в ряде пунктов перевод неточен. Сравним текст Ю. Б. Корнеева с подстрочным переводом.
 
2368
Лишь усмехнулся Хаген: "Не след меня стращать.
Поклялся вашим братьям о кладе я молчать,
Покамест не узнаю, что умерли все трое,
И где он - этого я вам до гроба не открою".
Сказал тогда мрачный Хаген: "Пустая это речь, благородная королева. Я поклялся, что не покажу клада. Пока жив хоть один из моих господ, я никому клада не отдам".
 
2369  
Она в ответ: "От клятвы освобожу я вас",
И обезглавить брата велела сей же час,
И к Хагену обратно вернулась поскорей,
Отрубленную голову влача за шелк кудрей.
"Я положу этому конец", - сказала благородная дама, она велела умертвить брата. Ему отсекли голову; за волосы она принесла ее герою из Тронье, и было это ему большим горем.
 
Мы можем убедиться, что Хаген в действительности не говорил, что он якобы поклялся молчать о кладе покамест не узнает о смерти всех трех братьев (Гунтера, Гизельхера и Гернота, - два последних уже погибли в бою с гуннами). При этом в переводе Ю. Б. Корнеева появляется несообразность: Хаген якобы поклялся молчать о кладе до тех пор, пока живы братья, и вместе с тем заявляет, что не откроет этой тайны "до гроба"! Хаген поклялся в другом: не раскрывать тайны. Мысль его проста: пока живы короли, они - хозяева клада. Поэтому и сама Кримхильда не понимает слов Хагена так, как истолковывает их переводчик ("От клятвы освобожу я вас"), она просто-напросто "кладет конец" многолетней вражде, доводя ее до желаемого ею рокового конца, и велит отрубить голову Гунтеру не для того, чтобы заставить Хагена говорить, а мстя за убийство Зигфрида, соучастником которого был ее брат. Хаген испытывает горе при виде отрубленной головы своего господина (о чем перевод умалчивает).
Я хотел бы быть понятым правильно. Я не настаиваю на том, что в "Песни о нибелунгах" вовсе отсутствует какой бы то ни было след старого мотива, который с предельной выразительностью виден в "Гренландской Песни об Атли": умерщвление одного из владельцев клада как условие выдачи сокровища и глумление оставшегося в живых над обманутым убийцей. Я предполагаю другое: этот мотив известен автору эпопеи (см. строфы 2370-2371), и он с ним считается; но мотив этот существенно ослаблен и частично переработан. Причина такой, пусть неполной трансформации понятна: немецкая рыцарская эпопея была создана (пересоздана с использованием старых песен) в совсем другой идеологической среде, нежели эддические песни. Языческая этика в "Песни о нибелунгах" неизбежно подверглась значительным коррективам. Если в "Старшей Эдде" брат мог потребовать смерти брата (Хёгни и Гуннар - братья) для того, чтобы затем бросить жадному тирану Атли гордый вызов: "ты радости // так не увидишь, // как не увидишь // ты наших сокровищ!" - то можно ли предположить, что Хаген - старший вассал Гунтера поставил бы такое же условие? Хаген не говорит Кримхильде: сперва убей моего сеньора, и не намекает на подобную возможность. Это было бы противно всем нормам феодального поведения, самой черной изменой, какую только можно было домыслить в обществе, строившемся на отношениях личной верности и покровительства. Хаген, конечно, хотел умереть честным и оставить по себе память, незапятнанную славой Иуды. Как же мог он подстрекать Кримхильду умертвить его господина? Такая мысль не могла прийти автору "Песни о нибелунгах". Убийство брата его собственной сестрой ужасает Хагена, и он совершенно точно, в категориях своего времени, называет ее valandinne, "дьяволицей", ибо на такое злодейство мог отважиться лишь тот, кем завладел дьявол [32]. Кримхильда попрала все законы - и человеческие и божьи, и Хильдебранд тут же ее карает ударом меча. Между тем смерть Хагена, "лучшего из героев", оплакивает даже его враг Этцель.
Старая тема принесения в жертву брата для сохранения магического клада уже с трудом обнаруживается в финале "Песни о нибелунгах". Она переплетена с новыми мотивами, продиктованными рыцарской этикой, деформирована ими, и последние преобладают. Я полагаю, что при переводе этого очень ответственного места надлежало бы возможно ближе держаться смысла подлинника и не давать столь прямолинейной его трактовки, которая оказывается в вопиющем противоречии с нравственными установками и идеалами рыцарского эпоса.

"ОСТРОВ" ЛИ ИСЛАНДИЯ?

В первой части "Песни о нибелунгах" как бы сопоставлены - и противопоставлены - два мира: реальный, современный автору и сказочно-легендарный. Первый мир - Бургундия, точнее, вормсский двор с его куртуазно-рыцарственным бытом. Этот мир изображен в высшей степени конкретно и наглядно, автор видит его во всех деталях и красках. Поведение людей в этом мире реально и правдоподобно, при всей его поэтизации. Другой мир - родина Зигфрида и родина Брюнхильды. Здесь возможны всяческие чудеса - поединок с драконом и с богатыршей, добывание клада и плаща-невидимки, покорение чудесных нибелунгов. Герои этого мира обладают особыми качествами, непобедимостью, неуязвимостью, сверхчеловеческой силою и непоколебимым бесстрашием. Естественно, что в атмосфере бургундского двора выходцы из мира легенды, Зигфрид и Брюнхильда, не могут органически прижиться, и несмотря на заключенные ими браки с вормсцами, они остаются в нем чужаками. Зигфрид погибает, Брюнхильда исчезает из поля зрения эпопеи после того как сыграла свою роль в разжигании рокового конфликта [33].
Но столь же чуждыми и непонятными были и самые страны, откуда явились в Вормс эти герои. В то время как Австрия, а отчасти и Бургундия (хотя и в меньшей мере, поскольку, как полагают, автор "Песни о нибелунгах" родом был с Дуная), рисуются в эпопее как реальные пространства, с городами, замками, путями сообщения, лесами, - Нидерланды, Исландия, Норвегия остаются для поэта не более как туманными географическими названиями. Их он не "видит" так, как видит области Центральной Европы.
Если представления о Севере у жителей континентальной части Европы в средние века вообще были довольно расплывчаты и неопределенны, то автор "Песни о нибелунгах", недостаточно осведомленный о географии за пределами Австрии, о Норвегии, Исландии и Нидерландах знает до крайности мало. Достаточно сказать, что Нидерланды и страна сказочных нибелунгов поначалу фигурируют в эпопее в качестве двух разных областей: первая - родина Зигфрида, где правит его отец, вторая - место его юношеских приключений, страна, в которой герой захватил богатый клад, приобрел плащ-невидимку и верных воинов-богатырей. Страна нибелунгов однажды в песни ассоциируется с Норвегией (строфа 739). Но затем оказывается, что Норвегия, страна нибелунгов и Нидерланды - одно и то же. Так можно понять расплывчатые географические указания в XI авентюре песни (ср. строфы 708 и 721), в следующей авантюре эти страны окончательно сливаются воедино; когда же после гибели сына убитый горем король Нидерландов Зигмунд уезжает домой, то он направляется в страну нибелунгов (ср. строфы 1085 и 1098). Весьма неясно мыслится поэту и путь в эти страны: в Исландию нужно плыть на корабле в течение 12 дней, в Норвегию же скачут верхом. Из Исландии до Норвегии - расстояние в "сто с лишним длинных миль" (строфа 484).
В этих далеких областях локализуются те эпизоды эпопеи, которые отмечены наибольшей сказочностью: подвиги юного Зигфрида, сватовство Гунтера к Брюнхильде и т. п. Отправляясь на север, герои песни перемещаются как бы в другое время: из куртуазной современности они попадают в седую эпическую старину. Туманность топографии Северной Европы находится в прямой связи с особым характером, фантастичностью действий, развертывающихся здесь, и со специфическим временем, в котором эти действия протекают.
Страны Севера в песни скорее упомянуты, нежели охарактеризованы, что они собою представляют, - остается неизвестным. В частности, об Исландии сказано, собственно, лишь то, что в ней расположен бург Изенштейн, в котором жила Брюнхильда до сватовства Гунтера, и что имеются также и другие бурги. Однако то, что Исландия - остров, по-видимому, неизвестно автору эпопеи. Во всяком случае он ни разу ее островом не называет. При первом упоминании имени Брюнхильды сказано только, что она живет "за морем" (строфа 326), а далее говорится весьма неопределенно о "стране Брюнхильды". Жители этой страны ни разу не названы "исландцами".
В переводе М. И. Кудряшева эта неопределенность полностью сохранена. В переводе Ю. Б. Корнеева она почему-то утрачена: в тексте "Песни о нибелунгах" то и дело Исландия именуется "островом", а население ее - "островитянами" и "исландцами" (строфы 326, 382, 383, 408, 444, 476 и др.).
Это может показаться мелочью. Но разве не имеет значения для верного понимания памятника литературы прошлого то, что знал и чего не знал автор? Мало того, как уже было отмечено, самая туманность, неясность представлений автора песни о северной периферии Европы приобретает в контексте художественного целого определенную функцию, и с этим необходимо считаться.

СЛОВА И КРАСКИ

Автор "Песни о нибелунгах" видит мир красочным и ярким. Все им описываемое предстает перед нами объемным и живым, и одно из средств, при помощи которых поэту удается добиться "эффекта присутствия", заключается в том, что он щедро делится с нами своими зрительными впечатлениями. Драгоценные камни, жаркое золото, сияющие на солнце шлемы и панцири, роскошные цветные одеяния, боевые значки, штандарты - ничто не ускользает от его взора. Чрезвычайно внимателен поэт и к физическому облику людей, населяющих эпопею. Их внешность не очень-то индивидуализирована, эпические герои - прежде всего типы: зато они изображены так, что кажутся сошедшими с книжной миниатюры. Это сравнение подсказано самим автором. В V авентюре, рассказывая о первой встрече Зигфрида с Кримхильдой, он замечает:
 
У Зигмунда на диво пригожий сын возрос.
Казался он картиной, которую нанес
Художник на пергамент искусною рукой.
(строфа 286, перевод Ю. Б. Корнеева)
 
И это замечание не остается неким общим местом, каких много в средневековой литературе. Принцип "работы красками" нашего поэта аналогичен практике книжных миниатюристов. Он не смешивает разные тона, но применяет их в чистом виде. Излюбленные его цвета - золотой, красный, белый, хотя встречаются и другие тональности. Поэт охотно, я бы даже сказал, последовательно, прибегает к красочным контрастам.
Вот, например, картина прибытия Гунтера со спутниками в Исландию. Они высадились на берег и скачут к замку Изенштейн. Их четверо, и кони их "белоснежны". Но если одежды Гунтера и Зигфрида того же белого цвета, то наряд второй пары - Хагена и Данкварта был "черно-вороной" (строфы 399, 402). Этот контраст цветов четко выражен в переводе. Жаль, что "живописная манера" автора не воспроизводится в других случаях. Так, в строфе, непосредственно предшествующей процитированным словам о миниатюре, мы читаем: "То в жар, то в дрожь от этих дум бросало смельчака" (строфа 285), - имеется в виду душевное сокрушение Зигфрида, уверенного, что Кримхильда не отвечает взаимностью на его чувство. Но так сказано у Ю. Б. Корнеева, автор же эпопеи не называет этих физических состояний, а дает их визуальное выражение: "Он становился то бледным, то красным". Поэт предпочитает видеть своего героя не изнутри, а снаружи, и передает его страдания живописными средствами. Переход к сравнению Зигфрида с картинкой на пергаменте драгоценной рукописи кажется в высшей степени естественным и закономерным.
То, что здесь мы имеем дело не с изолированным эпизодом, а художественным видением поэта, может быть подтверждено другими примерами. Ограничусь одним. Тело злодейски убитого Зигфрида враги бросают у дверей опочивальни Кримхильды, где она его и находит.
 
За дверь Кримхильда вышла на мертвеца взглянуть,
И голову герою приподняла чуть-чуть,
И мужа опознала, хоть мукой искажен
И весь в крови был лик того, кто Зигмундом рожден.
(строфа 1011, перевод Ю. Б. Корнеева)
 
Оставляя в стороне неточность, которая не имеет отношения к обсуждаемому сейчас предмету (а именно, что Кримхильда не "вышла", а "велела отвести себя", - королева!), я хочу подчеркнуть красочные детали, которые, к сожалению, пропали при переводе. Кримхильда приподнимает "прекрасную голову" убитого "своею очень белою рукой", "и сколь ни был он красен от крови, она тотчас узнала его". Опять контраст белого и красного! И почти в тех же выражениях эта сцена повторяется немного спустя при погребении героя. "Королеву привели туда, где он лежал. Его красивую голову подняла она своего белоснежною рукой и облобызала покойного, доблестного благородного рыцаря. Ее светлые глаза от тоски плакали кровью" (строфа 1069). Переводчик недостаточно чувствителен к этим важным особенностям авторской эстетики.

* * *

Сказанного, мне кажется, вполне достаточно для того, чтобы сделать некоторые выводы. В мои цели не входило рецензирование или корректирование данного перевода. Мне представлялось важным вскрыть принципы, которыми руководствовался интерпретатор произведения средневековой литературы. Переводчик подошел к памятнику словесности далекой эпохи так, как если б перед ним была поэма, созданная в наши дни, с автором которой он говорит на общем языке современников. При переводе такой поэмы, может быть, и нет необходимости в предварительных специальных изысканиях, и ничто не нуждается в особых разъяснениях. Боюсь, переводчику не показалось нужным поинтересоваться обычаями, правом, эстетикой, нравственностью людей, которые жили во времена сочинения "Песни о нибелунгах". Во всяком случае изучение его перевода не заставляет думать, что Ю. Б. Корнеев испытал подобный интерес. И дело тут не в небрежности одной, - дело, по-видимому, в исходных позициях. Можно с равным успехом переводить художественные произведения всех времен и народов, ибо люди всегда одинаковы, - вот эта предпосылка, осознанна она или нет.
Да, у нас немало общего с людьми других эпох, и только благодаря этой всеобщности рода людского возможен "диалог" на почве истории культуры. Не будь этого общего, - не было бы и интереса к литературе и к жизни цивилизаций далеких времен. Но знание их культуры не дается само собой, потребны огромные интеллектуальные усилия для проникновения внутрь этой чужой для нас, непривычной и во многом необычной (т. е. не такой, как наша собственная культура) духовной сферы. Здесь видимость ясности и понимания намного опаснее откровенного признания непонятности.
Литературное произведение возникает в силовом поле культуры как целого и с большей или меньшей полнотой отражает в себе характерные для этой целостности черты. Поэтому постижение художественного творения самого по себе, вне "дифференцированного единства всей культуры эпохи" (М. М. Бахтин), - невозможно, "Песнь о нибелунгах" в этом отношении в высшей степени показательна, столь многими нервами соединено ее содержание с нравственными нормами, правовыми установлениями, обычаями, религией, бытом, идеями о красоте, господствовавшими в те времена. Самые разные аспекты средневековой картины мира объединились в этом грандиозном художественном памятнике, и его интерпретатору не обойтись без попытки как-то "войти", "вжиться" в культуру, породившую "Песнь о нибелунгах".
Как и всякое выдающееся создание человеческого духа, песнь выходит за рамки своего только времени и сохраняет живые связи с культурной традицией предшествующего периода. "Песнь о нибелунгах" непонятна, если не знать эддических песен, "Саги о Вёльсунгах" и сказаний о Дитрихе Бернском. Немецкая рыцарская эпопея начала XIII в. многопланова: наряду с современностью в нее включено и далекое прошлое, да и самое это прошлое оказывается сложным сплавом преданий о событиях эпохи Великого переселения народов с мифом и сказкой. Эта много- и разноплановость, разумеется, не представлена в песни в виде смешения самостоятельных слоев или кусков; филологи, пытавшиеся их вычленить, долгое время не обращали внимания на то, что в контексте эпопеи слои эти, так и не слившись воедино, приобрели особые функции, что их сочетание в рамках художественного целого сообщает ему как бы новое измерение.
Но поэтому приходится призадуматься над тем, одинаковы ли способ изложения, стилистика, подход к материалу, самый отбор его в разных частях эпопеи, связанных с теми или иными пластами предания о нибелунгах. Уже на частном и, на первый взгляд, несущественном примере "Исландии", как она преподнесена в песни, можно было увидеть, что подобная проблема действительно существует и требует внимания интерпретатора. Видимо, в художественном творении нет мелочей, - все вплетается в ткань поэтического целого, и любой оттенок мысли или поворот ее, каждое слово и выражение, которые невнимательному читателю покажутся второстепенными, могут приобрести свое значение [34]. Не буду возвращаться за доказательством к уже приведенным примерам пренебрежения переводчиком "Песни о нибелунгах" этой истиной, лишь замечу, что число их, увы, нетрудно было бы увеличить...
Не исключено, Ю. Б. Корнеев возразит мне, что "не всякое слово в строфу впишется". Верно, отнюдь не все тонкости, которые нетрудно выразить в подстрочном переводе или в комментарии, столь же легко ложатся в жесткий стихотворный размер. И мне вовсе не хотелось бы предстать в глазах Ю. Б. Корнеева или читателей в роли этакого педанта, который вылавливает ляпсусы и придирается к мелочам, не допуская со стороны переводчика ни малейшей поэтической вольности. Речь идет о другом, куда более принципиальном вопросе: как подходить к переводу памятника культуры прошлого? Нужны ли для этой интерпретации какие-то знания, кроме версификаторского умения и владения языком? Каково должно быть обращение с литературным памятником, созданным в системе иной культуры, нежели та, к которой принадлежит истолкователь? Необходимо ли считаться с особенностями мысли и стилистики такого памятника? При каких условиях возможно наше действительное, а не мнимое знакомство с духовным миром другой культуры? Вот кардинальная проблема, от решения которой зависит качество, верность истолкования переводимого памятника, и эта проблема, разумеется, выходит далеко за рамки обсуждения данного перевода, - перевод "Песни о нибелунгах" занимал меня именно в таком широком плане [35].
 

Примечания

1. "Песнь о нибелунгах". В кн.: "Беовульф, Старшая Эдда, Песнь о нибелунгах". - "Библиотека всемирной литературы. Серия первая. Литература Древнего Востока, Античного мира, Средних веков, Возрождения, XVII и XVIII веков". М., "Художественная литература", 1975.

2. "Песнь о Нибелунгах", с введением и примечаниями, с средневерхненемецкого размером подлинника перевел М. И. Кудряшев. СПб., 1889.

3. На языке оригинала использовано издание: "Das Nibelungenlied". Nach der Ausgabe von Karl Bartsch hg. von Helmut de Boor. 20. revid. Aufl, F. A. Brockhaus. Wiesbaden, 1972.

4. Зигфрид действительно не говорил об этом своей жене, но то, что он подарил ей кольцо и пояс Брюнхильды, было достаточно веским свидетельством в пользу обвинении, выдвинутых Кримхильдой. Пояс служил символом невинности. Следовательно, Зигфрид был намерен клятвенно опровергнуть лишь подозрение в произнесении им позорных для Брюнхильды слов, а не самый факт - происшедшее в опочивальне Гунтера.

5. Я оборвал цитату, далее в строфе 1438 читаем: "Зато уж принял гуннов учтивее король, // Чем принимал других послов когда-нибудь дотоль". Это переведено неточно; в подлиннике сказано: "Он принял гостей, как всегда надлежит дружески приветствовать послов в стране другого короля", - и неверно вообще, так как Рюдегера, как мы уже видели, Гунтер принимал еще более сердечно и торжественно

6. Когда Гунтер хотел послать Хагена послом, тот "отмахнулся" (строфа 531), что в высшей степени неучтиво по отношению к королю. В подлиннике "отвечал". "Оживление" текста?!

7. Неудачно и выражение: "исподтишка // Посмеивался с Хагеном ее жених слегка" (строфа 521), - в оригинале просто "рассмеялись". Смех исподтишка недостоин короля.

8. Описание пышного празднества, которым ознаменовалось бракосочетание Зигфрида с Кримхильдой и Гунтера с Брюнхильдой, автор эпопеи заканчивает сентенцией: "si kunden herliche leben" (строфа 688). Перевод: "Умели жить в те дни!" ослабляет специфический смысл этих слов, подчеркивающих княжеский, присущий господам образ жизни.

9. Кстати, чуть выше гунны, струсившие при виде Хагена и Фолькера, переглядываются между собой. В подлиннике сказано: "Гордые бойцы переглянулись" (строфа 1792). Показательно, с точки зрения средневековой "этикетности", что подобные устойчивые определения сохраняются даже там, где они противоречат фактической стороне дела.

10. См.: P. Wapnewski. Rudigers Schild. Zur 37. Aventiure des NibeIungenliedes. - "Euphorion", 54. Bd. 4. H., 1960.

11. Cм. "Das Nibelungenlied", S. 308, Anm.

12. Таково же понятие "совесть". Переводчик вводит его в заключительной сцене эпопеи. Все герои погибли, Кримхильда отрубает голову Хагену. Этцель горестно восклицает: "...смерть его, хоть он мой враг, мне совесть тяготит" (строфа 2374). Почему?! Гуннский владыка не причастен к его убийству. В оригинале сказано: "мне все же очень жаль его".

13. Бургундский посол, приглашая Зигфрида в Вормс, говорит, в переводе Ю. Б. Корнеева: "Грех... не дать согласья" (строфа 752), В оригинале: "не должны вы отказываться".

14. Перевод М. И. Кудряшева тоже неверный.

15. Такую же неточность допустил и М. И. Кудряшев: "Сам дьявол от девицы живым не убежит!"

16. Неудачно выражено в переводе Ю. Б. Корнеева обращение к Господу в строфе 2096: "Тогда я вас и Бога лишь об одном молю...". В оригинале: "да внушит вам Бог, чтоб вы поступили по чести". Христианин никак не мог объединить в одном обращении человека и творца.

17. Показательно, что в сцене кончины Зигфрида поэт прибегает к образу борьбы героя со смертью, имеющей облик воина (строфа 998). В переводе Ю. Б. Корнеева это несколько смазано, в переводе М. И. Кудряшева в соответствии с оригиналом выглядит так: "Зигфрид боролся с смертью, был бой не долог их: // Да, смерти меч преострый сразил его в конец..."

18. Столь же сомнительно упоминание "сырой земли" (понятие, опять-таки чуждое германской поэзии) и в строфе 461.

19. См.: H. Kolb. Der Begriff der Minne und das Entstehen der hofischen Lyrik. - "Hermaea, Germanistische Forschungen", N. F., Bd. 4. Tubingen, 1958.

20. To же самое и в строфе 1224. Речь идет не о "народе", а о толчее.

21. Буквальный перевод: "Тому, кто ждал марки, было дано столько, что все бедняки могли жить в радости".

22. См. комментарий Г. де Боора. Ор. cit., S. 49.

23. Столь же диковинно заявление маркграфа Рюдегера, в переводе Ю. Б. Корнеева, о том, что некогда он "качал в колыбели" Кримхильду (строфа 1147). В оригинале: "я знал ее еще малым ребенком". Рыцарское ли дело - качать люльку?! А няньки на что?

24. Отвергнув просьбу Рюдегера освободить его от ленной присяги, Этцель, умоляя его о помощи, говорит: "я все тебе дам, и землю с бургами" (строфа 2158); в другой версии: "землю с людьми". В переводе Ю. Б. Корнеева читаем: "Нет, я назад ни земли, ни замки не возьму". Перевод неверен: Этцель хочет дать Рюдегеру владения, а не отказывается забрать их у него.

25. Верила? Это остается тоже не вполне ясным. Во всяком случае Брюнхильда приняла эту версию.

26. Ведь Зигфрпд не раз оказывал услуги Гунтеру, - выиграл для него войну против вторгшихся в Бургундию саксов и датчан, обеспечил успех сватовства к Брюнхильде, выполнял функции вестника при возвращении короля из Исландии. Разумеется, ни одна из этих услуг в действительности не была оказана Зигфридом потому, что он якобы был вассалом Гунтера, все они были проявлениями его дружелюбия, готовности помочь, равно как и стремления получить руку Кримхильды. Тем не менее, в условиях феодального общества такого рода услуги могли быть расценены как вассальная служба. См.: J. Szoverffy. Das Nibelungenlied. Strukturelle Beobachtungen und Zeitgeschichte. - "Wirkendes Wort", 15. Jg., 4. H., 1965, S. 235.

27. Немецкий комментатор полагает, что с нидерландцем она обошлась холоднее, так как, дав согласие на брак с Гунтером, принимала Зигфрида за "своего несвободного ленника". "Das Nibelungenlied", S. 90, Anm. Я сомневаюсь в правильности такого толкования: ведь прочие воины, которых она приветствовала якобы более сердечно, тоже считались вассалами Гунтера. Скорее нужно предположить, что Брюнхильда подозревала что-то несообразное в поведения Зигфрида и в его положении при Гунтере. Впрочем, возможно и совсем другое толкование: Брюнхильда приветствовала Зигфрида иначе, отличив от прочих, т. е. более сердечно.

28. Перевод Ю. Б. Корнеева: "Не будь я в вашей власти - ведь я в чужой стране, // Не подпустила вас бы я к ложу ни на шаг...", - неправилен; то, что Брюнхильда не ощущала себя подвластной мужу, раскроется во время скандальной сцены в брачную ночь, когда она именно "не подпустила" его к ложу! (строфы 634 след.).

29. В свою очередь и Брюнхильда, обвиненная Кримхильдой в том, что была наложницей Зигфрида, жалуется на публичность оскорбления: "как я... при всех (offenliche) оскорблена" (строфа 851).

30. См.: H. Mitteis. Rechtsprobleme im Nibelungenlied. - "Juristische Blatter", 74, 1952.

31. В "Гренландской Песни об Атли" (строфы 20-21) пленному Гуннару задают вопрос: "не хочет ли // готов властитель [т. е. Гуннар] золото дать, // откупиться от смерти", - а тот отвечает: "Пусть сердце Хёгни // в руке моей будет, // сердце кровавое, // сына конунга // острым ножом из груди исторгнуто". Увидев на блюде бестрепетное сердце Хёгни, Гуннар заявляет Атли, что тот не увидит сокровищ, потопленных в Рейне, ибо со смертью Хёгни исчез последний свидетель, а от самого Гуннара ничего не добьются (там же, строфы 26-27). Гуннар погибает в змеином рву. "Старшая Эдда", перевод А. И. Корсуна, ред., вступит, статья и комментарий М. И. Стеблин-Каменекого. М.- Л., 1963, стр. 139-140.

32. Н. Kuhn. Der Teufel im Nibelungenlied. Zu Gunthers und Kriemhilds Tod. - "Zeitschrift fur deutsches Altertum und deutsche Literatur", 94. Bd., 4. H., 1965.

33. W. J. Schroder. Das Nibelungenlied. Versuch eincr Deutung. - "Beitrage zur Geschichte der deutschen Sprache und Literatur", 76. Bd., 1. H., 1954.

34. Вот еще одно место, смысл которого искажен переводчиком. В разгар боя между бургундами и гуннами Хаген начинает подстрекать нерешительного Этцеля. В частности, он обращается к нему с такими словами:
"...Не потому ль взъярился на меня ты,
Что Зигфрид Нидерландский, убитый мной когда-то,
Считаться, право, может сородичем твоим?
Еще задолго до тебя спала Кримхильда с ним.
(строфа 2023)
Право же, Зигфрид не может считаться родичем Этцеля, - он всего лишь первый муж его супруги. Какое же тут родство?! И Хаген говорит буквально следующее: "Дальнее родство тебя с Зигфридом связывает", т. е. никакое. Вот смысл этой строфы: "Нет родства между Этцелем и Зигфридом, который спал с Кримхильдой прежде, чем ты ее увидел; так почему же ты, злой король, злоумышляешь против меня?" Иными словами, убийство Хагеном Зигфрида никак не затрагивает чести Этцеля, и тот не обязан мстить ему. М. И. Кудряшев правильно понял и это место и отмечает "дальнее родство" Зигфрида. Сколь ни: слаб перевод этот с художественной точки зрения, он куда чаще верен подлиннику, нежели новый перевод.

35. Эти заметки выросли из работы над комментарием к изданию "Песни о нибепунгах" в "Библиотеке всемирной литературы". Комментарий этот опубликован, но все мои критические замечания, вызванные переводом Ю. Б. Корнеева, были изъяты; переводчик произвел лишь немногие и малосущественные поправки в тексте эпопеи. Не свидетельствует ли самый факт отклонения переводчиком пожеланий и замечаний о том, что его позиции коренным образом отличаются от тех, которые отстаиваю я в своих заметках? В этих условиях я посчитал возможным и целесообразным переработать в статью свои критические соображения и предать их печати.


электрическая полотенцесушилка купить сегодня с доставкой